Подземка - Харуки Мураками

Конечно, злость есть. Ненависть, что ли. Преступников прощать нельзя. Лично я хочу узнать, зачем они это сделали. Пусть исполнители объяснят и извинятся. Это однозначно.

Иногда задумываюсь: а ведь я тогда могла умереть. До сих пор страшно выходить на улицу в одиночестве. Причем не только ездить в метро, а даже ходить. Поэтому и сейчас стараюсь ходить только с мужем. Не знаю, может, это осложнение на нервной почве. Но нередко задумываюсь, что, возможно, умру. Я холерик — стоит подумать об этом, как в животе начинаются колики.

Муж обо мне беспокоился. Даже больше, чем я сама. Я быстро выписалась из больницы, а он считал, что нужно было остаться подольше. Возникни что-нибудь, старался не списывать на зарин. Хорошо, что он был рядом. Побольше бы проводить с ним времени. Разъезжаемся по утрам на станции, а сама думаю — не хочу расставаться. С тех пор не ссоримся. Раньше чуть что — сразу закипали. А сейчас я думаю, что буду делать, если мы, поругавшись, так и расстанемся на станции.

На следующий день я предложил жене развестись.

Мицутэру Идзуцу (38 лет)

Идзуцу-сан сейчас работает в департаменте импорта морепродуктов крупной торговой компании, его профиль — креветки. Моряк по призванию, закончив Токийский институт торгового флота, некоторое время он ходил помощником капитана в загранрейсы, но в результате постигшего отрасль кризиса в тридцать лет поставил крест на карьере моряка и поступил на работу в специализированную фирму, занимающуюся импортом креветок. Проработав там семь лет, перешел специалистом по креветкам в фирму нынешнюю. Произошло это два года назад. По сравнению с мясом, закупочные цены на морепродукты высокие, переменчивые. Бизнес этот — не без риска, с ярко выраженными убытками и прибылями. Кто не знакомился с дарами моря в самом море, вряд ли потянет такую работу на берегу. Особой тяги к креветкам Идзуцу-сан не испытывал — просто хотел поработать в фирме, имеющей контакты за границей. И вот в поисках работы наткнулся на эту должность. Дело в том, что два года назад он ушел из прежней фирмы и собирался открыть собственную компанию по импорту, но когда пришел на консультацию насчет займа в фирму нынешнюю, его уговорили поработать некоторое время у них, сославшись на то, что сейчас — не лучший период для начала собственного дела. И он согласился. Так вот вдруг и осел здесь, став опять служащим.

Обладая немалым опытом, он метил на руководящую должность и этим несколько отличался от обычных работников. В разговоре складывалось впечатление, что он — человек независимый. Мнения — отчетливые, но не навязчивые: видно, что он хорошо понимает, что говорит.

В студенческие годы занимался дзюдо, крепко сложен, излагает ясно, глядя прямо в глаза собеседнику. Моложав, со вкусом одет, прекрасный галстук.

Остается только выяснить, что ощутил тем утром этот 38-летний специалист по креветкам.

Мечтая побывать за границей, я поступил в Токийский институт торгового флота, стал помощником капитана. Благодаря этому побывал, за исключением Африки, на всех континентах. Молодой был, все интересовало, но сейчас не жалею, что так быстро сменил работу (смеется).

Сейчас я живу в Син-Маруко, а тогда у меня был дом в Сакурагитё[29]. Фирма располагалась на Коккай-Гидзидо, куда я добирался на линии Тойоко с пересадкой на метро. Рабочий день начинается в 9:15, но обычно я приезжаю к восьми. Да, так рано. В это время электрички еще не битком, и в фирме нет никого, можно спокойно поработать. Встаю я в шесть утра. По привычке сразу же открываю глаза. По натуре я — жаворонок, поэтому вечером ложусь спать рано. Если ничего нет, в десять уже в постели. Хотя дней, когда «ничего нет», не так-то и много: переработки, встречи с клиентами, иногда просто идем куда-нибудь выпить с коллегами.

В тот день, 20 марта, я сел в поезд линии Тойоко чуть позже обычного — около семи. На Нака-Мэгуро тот прибыл в 7:45. Я пересел на линию Хибия и доехал до Касумигасэки, там пересел на линию Тиёда. Моя встреча с зарином произошла всего за один перегон между Касумигасэки и Коккай-Гидзидо.

Пересаживаясь на Касумигасэки, я стараюсь сесть в первые вагоны. Оттуда сразу лестница и ближе всего к фирме. Шагаю по платформе Тиёда, и слышу гудок. Побежал, чтобы успеть, а поезд и не думает трогаться. Захожу в вагон, а там двое работников станции вытирают пол: из какой-то коробки просочилась жидкость и капает на пол. Тогда я еще, конечно же, не знал, что это зарин. Пока служащие вытирали пол, поезд не трогался, благодаря чему я и успел в него сесть.

Нет, вытирали они не швабрами, а газетами. Коробка была обмотана газетами, и они ими вытирали пол. Естественно, требовалось как можно скорее отправить поезд, и времени идти за шваброй у них не было. С коробкой в руках вышли они на платформу, и поезд тронулся. Уже потом я узнал, что человек с коробкой в руках был замначальника станции Касумигасэки. Тот, который умер. На следующий день скончался еще один.

Поезд стоял на станции минут пять. Все это время работники станции убирались у меня на глазах. Поезд не то чтобы полный, но сидячих мест не оставалось. Поэтому я стоя следил за тем, как они прибирают в вагоне. Уже потом мне стало казаться, что запах все-таки был, но тогда я его совсем не замечал. Он нисколько не чувствовался. А пассажиры все враз закашляли. Вот мне и показалось, что кто-то забыл что-нибудь, вызывающее кашель. Но никто не покинул своих мест, не отошел в сторону. Поезд тронулся, но было видно, что пол по-прежнему влажный, и я отодвинулся метров на четыре-пять. И пока не сошел на Коккай-Гидзидо, ничего особенного в вагоне я не заметил. Как я уже говорил, немало пассажиров раскашлялось, но и только. Ничего не замечая, я добрался до работы. Там для проверки курса валюты постоянно включен телевизор, смотрим также и новости. Смотрю — и начинаю понимать: что-то не так. Судя по всему, возник какой-то переполох. На экране по большей части мелькают пейзажи района Цукидзи.

Дело в том, что я только накануне вернулся из командировки в Южную Америку, где провел десять дней. Едва вернулся, следующий день, Весеннего равноденствия, — выходной. Можно было пропустить и двадцатое. Но я посчитал, что и так долго не был в фирме, накопилось изрядное количество работы, и неплохо было бы там показаться. Но в офисе оказалось темно. Странно, почему так темно, подумал я. Вижу — по телевизору передают новости. Даже представить себе не мог, что все произошло в поезде, на котором ехал я сам. Но постепенно стало плохо, началось сужение зрачков. Сотрудники сообразили, что это — от отравления зарином, и посоветовали немедленно обратиться в больницу.

Сначала я пошел к местному окулисту. Тот сделал анализы: как ни направлял луч света, зрачок не реагировал. Там уже был полицейский, которого после анализов направили в больницу Акасака, расположенную с другой стороны. Там имелись капельницы и все необходимое. Кроме меня, было еще несколько пострадавших. У нас конвейером мерили давление и делали прочие процедуры. Но и в больнице Акасака противоядия не нашлось — тогда нас уложили на кровати и часа на полтора поставили капельницы. Кто чувствует себя нормально, можно идти. Приходите завтра. Мне даже анализа крови не сделали. Сейчас понимаю, что они в той больнице с анализами не торопились.