Два господина из Брюсселя - Эрик-Эмманюэль Шмитт

— Как мать… — эхом отозвался я.

Она успокоенно улыбнулась:

— От меня часто пахло Аргосом. Потому что он прыгал на меня. Лизал меня. Терся о мои ноги. Потому что ему было необходимо доказывать мне свою любовь. В моем детстве у Аргоса был запах, а вот у папы его не было. Он держался поодаль, от него ничем не пахло или пахло чистотой; это был цивилизованный запах — запах из флаконов, одеколон или антисептик, запах месье или врача. Только у Аргоса был его собственный запах. И от меня пахло им.

Она вскинула на меня глаза, и я произнес за нее:

— Как мать…

Повисло долгое молчание. Я не решался его нарушить, догадываясь, что Миранда удалилась в счастливые края своего прошлого. Начался ее траур. Траур по кому? По Сэмюэлу? Или по Аргосу?

Она, должно быть, прочла мои мысли, ибо ответила на них:

— Я не могу думать о папе, не думая об Аргосе. Где один, там и другой. Папа знал пределы своих возможностей и доверялся своему псу, чтобы понять то, что было ему недоступно; часто мне казалось, что он с ним советуется и даже полагается на его мнение. Поэтому Аргос был частью папы — частью физической, частью сопереживающей, частью чувствительной. Аргос был немного моим отцом, а мой отец был немного Аргосом. Вам кажется, я несу вздор?

— Вовсе нет.

Я сварил еще кофе. Нам больше не надо было говорить: мы достигли того спокойствия, которое дает не выяснение истины, но близость тайны.

Наливая кофе в чашки, я добавил:

— Вы думаете, последний Аргос был чем-то большим, чем все предыдущие?

Она вздрогнула, поняв, что мы приближаемся к теме дня:

— Он был замечательным и единственным в своем роде. Как и его предшественники.

— Ваш отец любил его больше?

— Мой отец больше замкнулся.

Мы замерли с открытым ртом. Каждый хотел заговорить, и оба не осмеливались.

Наконец Миранда выпалила:

— Все здесь думают, что он покончил с собой из-за собаки.

Она пристально посмотрела на меня:

— Разве не так?

Я выдавил из себя:

— Это абсурдно, но… да. Информации катастрофически не хватает, мы так плохо знали вашего отца, что просто не могли не связать два этих события.

— Ему бы это не понравилось.

«Это не нравится вам», — чуть было не поправил я, но, к счастью, мне хватило такта промолчать.

Она наклонилась вперед:

— Помогите мне.

— Что, простите?

— Помогите мне понять, что произошло.

— Почему я?

— Потому что вы нравились папе. И потому, что вы писатель.

— Быть писателем не значит быть детективом.

— Быть писателем — значит живо интересоваться другими.

— Я ровным счетом ничего не знаю о вашем отце.

— Ваше воображение восполнит незнание. Представьте себе, я вас читала и заметила, что, когда вы ничего не знаете, вы призываете на помощь фантазию. Мне очень нужен ваш гений гипотезы.

— Минутку! Я пишу, что мне вздумается, потому что мои рассказы ни к чему не обязывают. Я делаю это ради удовольствия, а не в поисках истины.

— Почему истина должна быть хуже молчания? Помогите мне. Ради бога, помогите.

Ее большие глаза умоляли меня, огненная шевелюра пламенела гневом.

Миранда так мне нравилась, что, не раздумывая больше, я согласился.

Назавтра я пришел в дом ее отца, где мы с ней принялись разбирать бумаги в надежде на находку.

После двух или трех бесплодных часов я воскликнул:

— Миранда, все собаки вашего отца взяты из одного и того же места! Из питомника в Арденнах.

— И что же?

— Вот уже пятьдесят лет все контракты подписываются одним человеком, неким…

В этот момент в дверь позвонили.

Миранда открыла; на пороге стоял граф де Сир, пожилой мужчина в сапогах для верховой езды, одетый с допотопной изысканностью. Его лошадь, привязанная к стойке ворот, заржала при виде нас.

Эта семья, владевшая прежде несколькими фермами и тремя замками в округе, жила теперь в имении километрах в десяти отсюда.

Аристократ принес свои соболезнования, переминаясь с ноги на ногу, смущаясь и краснея.

Миранда предложила ему войти, указала на одно из высоких кресел, расставленных полукругом у камина в гостиной. Денди робко шагнул вперед, окинул взглядом комнату, поблагодарил сдавленным голосом, как будто ему позволили проникнуть в святая святых.

— Ваш отец был человеком… исключительным. За всю мою жизнь я не встречал такой человечности, такой доброты, такого глубокого понимания людей и их горькой доли. Ему не требовалось объяснений. Он был поистине наделен даром сострадания.

Мы с Мирандой удивленно переглянулись: пожелай мы воспеть хвалу качествам Сэмюэла Хеймана, мы уж точно выбрали бы не эти, которыми, по нашему разумению, он не обладал.

— Он говорил вам обо мне? — спросил граф де Сир Миранду.

Она поморщилась, роясь в памяти:

— Нет.

Граф снова покраснел и улыбнулся — это умолчание было для него очередным доказательством достоинств покойного.

— Вы были друзьями? — тихо обронила Миранда.

— Не то чтобы… Скажем лучше, что я сделал все, чтобы стать его врагом, но, благодаря величию его души, им не был.

— Я вас не понимаю.

— У нас были общие тайны. Он унес свою в могилу. Скоро и я унесу туда же мою.

Миранда в раздражении стукнула ладонью по подлокотнику кресла:

— В этом весь мой отец — кладезь тайн! Невыносимо.

Перед этим приступом ярости нижняя губа у графа отвисла, веки часто заморгали, он сглотнул слюну и пробормотал что-то нечленораздельное, желая успокоить Миранду, но не зная как.

Она подскочила к нему:

— Это имеет отношение к моей матери?

— Прошу прощения?

— Ваша ссора с ним! Ваша распря, в которой он вас простил! Это касается моей матери?

— Нет, никоим образом.

Он выдохнул это с присвистом, решительно и бесповоротно. Его оскорбило, что Миранда могла подумать такое. В его глазах она перешагнула черту вульгарности.

— Больше вы ничего не хотите мне сказать? — настаивала Миранда.

Граф скомкал лежавшие на коленях перчатки и два-три раза кашлянул:

— Хочу!

— Что же?

— Я хотел бы почтить память вашего отца. Вы позволите мне организовать погребение?