Большая грудь, широкий зад - Мо Янь

Шум во дворе вывел Шангуань Лу из забытья. И её охватило отчаяние: живот такой же надутый, а половина кана в крови. Собранная свекровью пыль превратилась в липкую, пропитанную кровью грязь, а неопределённость ощущений сменилась чёткостью и ясностью. Между балками беззвучно порхала летучая мышь с розоватыми крыльями, на чёрной стене медленно проступало синевато-красное лицо, и это было лицо мёртвого мальчика. Раздиравшая нутро боль притупилась, и она с удивлением обнаружила в промежности маленькую ножку с блестящими ноготками. «Всё, — мелькнула мысль, — конец мне пришёл». При мысли о смерти навалилась глубокая печаль, она уже видела, как её кладут в гроб из хлипких досок, свекровь смотрит зло и хмуро, муж мрачен и молчалив, и лишь семеро её девчушек плачут навзрыд…

Девчоночий плач перекрыл зычный голос свекрови. Шангуань Лу открыла глаза, и видение исчезло. Через окошко лился яркий свет, в комнату волнами проникал аромат софоры. Об оконную бумагу билась пчела.

— Ты, Фань Сань, погоди руки мыть, — говорила свекровь. — Эта наша невестка драгоценная так и не родила ещё. Только одна ножка и вышла. А вдруг и ей поможешь…

— Ну что ты несёшь, почтенная сестрица, надо же сказануть такое! Фань Сань по ослам да по лошадям доктор, какое мне у женщины роды принимать.

— Что у человека принимать, что у скотины — всё едино.

— Ты бы меньше языком болтала, сестрица, а лучше бы воды принесла. И не боялась бы потратиться, а послала бы за тётушкой Сунь.

— А ты будто не знаешь, что я не в ладах с этой старой ведьмой! — загрохотала свекровь. — Она в прошлом году курицу у меня стащила.

— Ну как знаешь, не моя жена рожает, а твоя невестка! — вывернулся Фань Сань. — Эх, мать-перемать, моя-то жена ещё в животе у моей тёщи корчится… Ты, почтенная сестрица, не забудь-ка про вино и свиную голову — я как-никак две жизни твоей семье спас!

В голосе свекрови зазвучали нотки печали:

— Ты уж смилуйся, Фань Сань! Как в прежние времена говорили, за всякое благодеяние, пусть и не сразу, награда будет. К тому же на улице вон стрельба какая! А ну как выйдешь и на японцев наткнёшься…

— Брось! — отмахнулся Фань Сань. — Столько лет живём в одной деревне как одна семья, вот я сегодня и делаю исключение из правил. Я тебе прямо скажу, хоть ты и твердишь, что человек или скотина — всё едино, но, в конце концов, жизнь человека превыше всего…

Шангуань Лу услышала шаги: кто-то направлялся в дом и при этом звучно сморкался. «Неужели свёкор с мужем да ещё этот хитрюга Фань Сань войдут сюда? Ведь я же голая!» От гнева и стыда перед глазами поплыли какие-то белые клочья, будто рваные облака. Она хотела было сесть и поискать одежду, чтобы прикрыться, но не смогла и шевельнуться.

Где-то за деревней раздавались громовые раскаты. В минуты затишья слышался таинственный и в то же время знакомый гул, словно откуда-то лезли бесчисленные зверюшки, словно что-то грызли бесчисленные зубы. «Да что же это за звук такой?» — мучительно размышляла она. Яркой вспышкой в мозгу высветилась картина десятилетней давности, когда во время особенно страшного нашествия саранча хлынула тёмно-красным валом, подобно наводнению, закрыв собой солнце, и сожрала подчистую всю листву и даже кору на ивах. Именно эта жующая саранча издаёт такой страшный звук! «Опять налетела саранча, — в ужасе думала она, погружаясь в пучину безнадёжности. — Пошли мне смертыньку, владыка небесный, исстрадалась уже… Господи Боже, Пресвятая Дева, ниспошлите милость, спасите душу мою…» — отчаянно молила она, взывая ко всем китайским и западным богам, и боль в сердце, да и во всём теле, казалось, отступила. Вспомнилось, как весной на лугу рыжеволосый и голубоглазый, по-отечески добрый уважаемый пастор Мюррей говорил, что китайский небесный правитель и западный Бог суть одно божество, как рука и ладонь, как лотос-ляньхуа и лотос-хэхуа. «Как петушок и дрючок», — стыдливо добавила она. Дело было в начале лета, и он стоял с этой мужественно вздыбившейся штуковиной в рощице софоры. Вокруг всё было усыпано прекрасными цветами, аромат пьянил, как вино. Она плыла, как облачко, как пушинка. Бесконечно взволнованная, смотрела она в серьёзное и святое, близкое и ласковое, улыбающееся лицо Мюррея, и глаза её наполнились слезами…

Она зажмурилась, и слёзы по морщинкам в уголках глаз стали скатываться на уши. Дверь в комнату отворилась, послышался негромкий голос свекрови:

— Ну, как ты тут, мать Лайди? Уж потерпи, дитя моё… Наша чёрная ослица принесла вот мулёнка, да такого живенького. Ежели ещё и ты родишь ребёночка, то-то вся семья Шангуань будет довольна. Дитя моё, что можно скрыть от отца с матерью, от доктора не скроешь, неважно, кто принимает роды — мужчина или женщина. Упросила вот господина Фань Саня…

Заботливые речи — такая редкость у свекрови — тронули душу. Открыв глаза, Шангуань Лу чуть кивнула туда, где расплывалось лицо урождённой Люй, большое, золотящееся. Та махнула в дверь:

— Почтенный Сань, заходи.

Лицо хитрюги Фань Саня, который старался выглядеть равнодушно-серьёзным, словно застыло. И тут в нём вдруг будто не осталось ни кровинки. Пряча глаза, словно увиденное испугало его, он выдавил:

— Почтенная сестрица, смилуйся и прости меня, не возьмётся Фань Сань за это дело, хоть убей.

И начал пятиться к двери, опустив голову и стараясь не смотреть на Шангуань Лу. В дверях он столкнулся с пытавшимся заглянуть в комнату Шоуси. Роженица успела заметить мелькнувшую в проёме крысиную мордочку мужа и почувствовала омерзение.

— Фань Сань, сукин ты сын! — гаркнула свекровь, бросаясь за ветеринаром.