У нас в саду жулики - Анатолий Михайлов

Профессионала сразу видно по почерку: сначала оторвет у мухи крыло, а потом наблюдает – полетит или не полетит?

Небрежно так схватил и, ткнув наугад в страницу, чуть ли не на весь «Интернейшенел» водит по строчке пальцем.

А там у меня такая фраза: «Рельеф – это почерк земли. Отпечаток ее души».

– Ну, разве, – смеется, – так пишут? Ведь ты же, – улыбается, – художник… Толстой, прежде чем…

Но я его перебил:

– А, ну, – говорю, – «ложи в зад»! – И вырвал у него свою книжку из рук. – И больше, – предупреждаю, – не трогай.

Стоит и, переваривая мою реакцию, все продолжает улыбаться.

И вдруг без всякого перехода как-то вмиг посерьезнел. И смотрит мне прямо в глаза. И взгляд не то чтобы отливает свинчаткой. А так. Сразу же дисциплинирует.

– Хотел, – говорит, – тебя проверить. – И протягивает мне петушка. – Виталий.

Потом, правда, и сам оказался художник.

И у него здесь даже своя мастерская. И если я заслужу, то он меня может к себе пригласить в ассистенты. В порядке обмена опытом.

– Покажешь, – и снова заулыбался, – свои записные книжки.

Ну, я, конечно, сразу же обрадовался: давно я уже не встречался с настоящими художниками. Да еще не где-нибудь, а здесь. Где все далекое вдруг так до боли сближает.

И теперь он для меня вроде старшего брата. А я как будто где-нибудь на койке в больнице имени Куйбышева. И он мне принес апельсин.

– Вот, – говорит, – видишь доллар?

Я говорю:

– Ну, вижу.

– А это, – спрашивает, – знаешь что? – и на обратной стороне на рисунке дотрагивается до кружка.

– Ну, – улыбаюсь, – кружочек.

– Кружочек… Сам ты, – усмехается, – кружочек. – И даже почему-то рассердился.

Оказывается, корона Николая Второго.

– А это, – объясняет, – Ипатьевский дом.

– Ну, и что, – говорю, – дальше?

– А ты, – улыбается, – подумай…

И мы с ним вместе стоим и думаем.

– Ну, что, – смеется, – так и не догадался?

– Ладно, – говорю, – сдаюсь.

И оказалось, первый президент России.

И вдруг приносит мне томик Антона Павловича Чехова. Я думал, решил продать, и уже приготовился торговаться. А у него, оказывается, такая работа.

– Вот, – говорит, – читай. – И открывает заранее приготовленную страницу. А между страницами закладка.

– Читай, – улыбается, – читай.

И то, что надо прочесть, подчеркнуто красным карандашом.

«Егорушка встряхнул головой и поглядел вокруг себя; мельком он увидел лицо Соломона, и как раз в тот момент, когда оно было обращено к нему в три четверти и когда тень от его длинного носа пересекла всю левую щеку; презрительная улыбка, смешанная с этой тенью, блестящие, насмешливые глаза, надменное выражение и вся его ощипанная фигурка, двоясь и мелькая в глазах Егорушки, делали его теперь похожим не на шута, а на что-то такое, что иногда снится, вероятно, на нечистого духа».

И два последних слова подчеркнуты два раза.