БИЧ-Рыба - Сергей Кузнечихин

И тут она объявила:

– Сын у меня погиб. Три недели служить оставалось. Убили Владика. Всего три недели не дожил. Господи!

Но не заплакала. Сдержалась. Видно, в дороге все слезы извела.

Наконец-то стало понятно, почему она такая. А я гадал: что да отчего? Дамские странности расшифровывал. Подозревал, что нарвался на подпольную алкоголичку. А тут оказалось все просто и доходчиво. Ломовая простота. Утешать я не очень-то умею. Да и не встречал подобных умельцев. Все эти наши соболезнования… Лишние напоминания, лишние расстройства. Приготовился терпеливо слушать и не возражать. Она кивнула, каким-то своим мыслям, потом покачала головой, словно возражая, и усмехнулась, а потом ровным усталым голосом высказала:

– Только не надо ничего говорить. Слов я уже наслушалась. И от других, и от себя. Пойдем в постель.

Я остолбенел. Представляете сюрпризец? Не знаю, какой у меня был вид. Наверное, самый идиотский. Но ее это не интересовало. Она уже стояла ко мне спиной и раздевалась. Не спеша, словно давала рассмотреть себя.

А мне что оставалось делать? Только подчиняться. Ужасная ситуация. Как на минном поле. Лишнее слово, лишнее движение… и случится непоправимое, даже страшно представить – что.

Но это в самом начале, а потом, как ни странно, скованность прошла. И не только у меня. Не знаю, как все это объяснить. Да и надо ли? Помните, как в песне: «Есть только миг между прошлым и будущим». Тот самый миг. Ни прошлого, ни будущего. Только он.

Отдышались, и снова тишина, снова холод и снова минное поле. Ни слова сказать, ни пошевелиться. Лежу и трусливо жду ее указаний. Очень непривычное состояние.

Она лежит с закрытыми глазами. Простыня в ногах. Прикрываться не спешит. Вытянулась, не шевельнется, вроде как и дыхания не слышно. И я боюсь дышать. Длилось это, наверное, недолго, но тянулось, даже сейчас каждую секунду помню. Наконец, слышу:

– Коньяк почти кончился, сходи в магазин, принеси еще бутылку. Машина из части придет только утром, а до утра очень долго ждать.

Пока я одевался, она встала, не прикрываясь подошла к сумочке и протянула деньги. Я, конечно, отказался. Этого еще не хватало. Она дернула плечом, хмыкнула и бросила четвертак на тумбочку, но в койку не вернулась, присела к столу, так ничего и не набросив на себя.

Кстати, дверь в номер оставалась незапертой. Я сказал ей. Она вроде как и не расслышала. На нее вдруг напал аппетит, и она старательно доедала корюшку.

Запер дверь снаружи и побежал за выпивкой. Время перевалило за семь, и спиртным уже не торговали. Но коньяк в рудничном магазине брали очень редко, поэтому была надежда, что примут за приличного человека и послабку дадут. Продавщица, конечно, покуражилась от скуки. Молоденькая, смешливая девица, можно сказать, повезло. Нарвался бы на обозленную бабу, у которой муж алкаш, могла бы и принципиальность проявить. И ресторана в поселке не было. И таксистов не водилось. А возвращаться с пустыми руками не имел права. Коли груздем назвался, нельзя в поганку превращаться.

Иду в гостиницу. В голове сумятица. В душе – и того хуже. Про остальное лучше и не заикаться.

Полчаса потратил, не меньше. Открываю номер, она как сидела за столом, так и сидит. А я почему-то думал, что она легла, может, даже заснула. Нет, сидит. Слышала, разумеется, что я вошел, но головы не повернула. Коньяк почти допила. И по глазам видно, что поплакать успела. Ставлю осторожненько бутылку на стол и пару банок консервов, которые прихватил на всякий случай. Присаживаюсь напротив. Открыл консервы, налил в стаканы коньяка, примерно по столько же, как и она.

– Выпить, что ли, предлагаешь? – спрашивает.

– Если есть желание, то почему бы не выпить, – говорю. Сначала хотел сказать «потребность», но испугался, что неправильно поймет.

– А потом снова в койку потащишь?

Я молчу. А что говорить? Не напоминать же, кто изъявил желание.

– Подонок! Воспользовался случаем, расстарался. Ты хоть представляешь, кто я и кто ты? Я таких на версту к себе не подпускаю.

И прочие неприличные слова в мой адрес.

А я молчу. Скандалить с бабами не в моих правилах. Да и ситуацию понимаю. Вижу, каково ей. А то, что птица не моего полета, я с первого взгляда определил.

– Вон отсюда! – кричит. – И пойло свое поганое забери!

Поднялся. Извините, говорю. А что еще оставалось? Если честно, был момент, когда нечто вроде облегчения почувствовал. Ушел. Не окликнула. Коньяк, разумеется, оставил. Хотя, если разобраться, ей он был уже лишним, а мне очень даже ко времени.

И нож там остался. Но о нем я просто забыл. Очень хороший нож. Удачная сталь и рукоятка удобная. Жалко. Но ничего не поделаешь. А в общем-то, не первый нож потерял и не последний.

Сижу в номере. Не знаю, куда себя деть, чем занять. Надоедает в стену пялиться – на дверь смотрю. Жду, когда постучит. А что? Вы бы на моем месте не ждали? Говорил же про корюшку на столе. Вроде не голодный, а захотелось. А после того, как выставила, другое желание навалилось. И тоже невмоготу. До ломоты. За бутылкой бы сбегать, пожар залить. Так боюсь. Вдруг постучится, а меня нет. Часов до двух промаялся. Не постучала.

Ни до нее, ни после таких женщин я не встречал. Мне тогда под тридцать было, а ей, скорее всего, под сорок, а может, и больше, если сын два года в армии отслужил. Не молоденькая вроде, но…

Да что тут говорить, музыку словами не перескажешь.

Утром слышал, как она дверью хлопала перед отъездом. Дернулось желание выйти в коридор: если не проститься, так хотя бы посмотреть в последний раз, но не отважился – вдруг ей даже видеть меня неприятно.

Уехала, и сразу же заведующая гостиницей появилась. Она там и за кастеляншу, и за уборщицу – одним словом, хозяйка. Вошла без стука. Лицо суровое. Ну, думаю, выследила вчерашние нарушения распорядка, теперь начнет морали пересказывать и подробности требовать. Ан нет. Зря переполошился. Переживаниями поделиться пришла. Невтерпеж.

– Слышал, – говорит, – что в армии творится? Совсем озверели. Их там гречневой кашей кормят, тушенкой потчуют, а они, вместо того чтобы долг родине отдавать, друг дружку убивают. Один сержант трех солдат топором зарубил. Сонных не пожалел! Спьяну, конечно. Технаря наглотался и пошел крушить. Окажись половчее, мог бы и всю казарму порубить. Женщина во втором номере ночевала, только что в часть уехала. Машину за ней прислали. А домой гроб повезет. Каково ей, матери-то? Войны нет, а сына потеряла.

Я сижу, поддакиваю. Стараюсь виду не подавать, что знаю и про женщину, и про сына ее. И тоже вроде как удивляюсь армейским порядкам. Да и не вроде как, по-настоящему удивляюсь. В мое время такого не было даже в стройбате.

А через неделю в гостинице появился прапор. Именно из той части. Он хозяйку тушенкой снабжал, а тут вдруг порожняком прибыл. И в оправдание свое рассказал про ЧП. Но история оказалась немного другая. Не пьяный сержант, а трезвый первогодок зарубил трех дембелей за то, что они его опустили. Но убивал действительно топором и сонных. Иначе бы не справился. Действовал наверняка, видимо, очень хотел отомстить. А папаша одного из убитых оказался очень крупной шишкой. Сам приехать не смог, но жена грозилась устроить большие неприятности.