Отель "Нью-Гэмпшир" - Джон Ирвинг

— Господи Иисусе, — сказала Фрэнни. — Довольно дорогая поездочка только для того, чтобы с кем-то там увидеться!

Фрэнк сообщил ей, что Арбутнот оплачивает нашу поездку.

— Он, наверно, просто хочет посмеяться вам в лицо, — предположила Фрэнни.

— Даже не верится, что мне так повезло! — воскликнул отец. — Подумать только, ведь его все еще можно купить!

Мы с Фрэнком не видели причин описывать ему эти руины и дешевый туризм, развернувшийся вокруг его заветного «Арбутнота-что-на-море».

— Он все равно ничего этого не увидит, — прошептал Фрэнк.

И я рад, что у отца никогда не будет случая увидеть старого Арбутнота, временно жившего в отеле в Беверли-Хиллз. Когда мы с Фрэнком прибыли в аэропорт Лос-Анджелеса, мы взяли напрокат вторую за эту неделю машину и поехали на встречу с престарелым Арбутнотом.

В апартаментах, к которым примыкал собственный пальмовый сад, мы обнаружили старика с заботливой сиделкой, не менее заботливым адвокатом (этот был калифорнийским адвокатом) и, как потом выяснилось, смертельной эмфиземой. Он полусидел в причудливой больничной койке, полусидел, аккуратно дыша между рядами кондиционеров.

— Люблю Лос-Анджелес, — задыхаясь, сказал Арбутнот. — Здесь не так много евреев, как в Нью-Йорке. Иначе бы у меня в конце концов выработался иммунитет к евреям, — добавил он.

Резкий приступ кашля, словно бы напавший на него внезапно (и со стороны), швырнул Арбутнота на край больничной койки; это выглядело так, будто он подавился целой индюшачьей ножкой, и казалось, он так и не придет в себя, казалось, его упорный антисемитизм наконец его погубит (уверен, что Фрейд от этой мысли был бы счастлив), но приступ кашля прошел так же внезапно, как и начался. Нянечка поправила ему подушки; адвокат положил на грудь старика некие с виду очень важные документы и протянул Арбутноту ручку, которую тот взял трясущимися пальцами.

— Я умираю, — сказал Арбутнот мне и Фрэнку, как будто это не было нам ясно с первого взгляда. На нем была белая шелковая пижама; он выглядел так, словно ему было сто лет, и весил не более пятидесяти фунтов.

— Они сказали, что они не евреи, — сказал Арбутноту адвокат, указывая на нас с Фрэнком.

— Вы именно поэтому хотели увидеть нас? — спросил Фрэнк старика. — Могли бы выяснить это и по телефону.

— Может быть, я умираю, — сказал он, — но я ничего не продаю евреям.

— Мой отец, — заметил я Арбутноту, — был близким другом Фрейда.

— Не того Фрейда, — поспешил пояснить Фрэнк, но старик снова зашелся в приступе кашля и не услышал того, что сказал Фрэнк.

— Фрейда? — сказал Арбутнот, откашливаясь и сплевывая. — Я тоже знал Фрейда! Это был еврей — дрессировщик животных. Только евреи не умеют обращаться с животными, — доверительно сообщил он нам. — Знаете, животные могут говорить, — сказал он. — Они чувствуют любые человеческие странности, — сказал он. — Тот Фрейд, которого знал я, был глупым еврейским дрессировщиком. Он пробовал выдрессировать медведя, но медведь его съел! — восторженно воскликнул Арбутнот и от этого снова зашелся в приступе кашля.

— Такой медведь-антисемит? — спросил Фрэнк, и Арбутнот так рассмеялся, что я подумал, как бы этот приступ кашля не убил его.

— Я и пытался его убить, — скажет Фрэнк позже.

— Вы, должно быть, сошли с ума, если хотите купить этот участок, — сказал нам Арбутнот. — Ну то есть вы знаете, где находится Мэн? У черта на куличках! Там нет ни нормального железнодорожного сообщения, ни воздушного. Ехать туда на машине тоже ужасно, это слишком далеко и от Нью-Йорка, и от Бостона, а когда вы туда доберетесь, то вода окажется слишком холодной и мошкара за час зажрет вас до смерти. И классные яхтсмены больше туда не заходят, ну то есть яхтсмены с деньгами, — сказал он. — Если у вас есть немного денег, — сказал Арбутнот, — то в Мэне их абсолютно не во что вложить! Там даже нет проституток!

— И все же нам там нравится, — сказал Фрэнк.

— Они не евреи, а? — спросил Арбутнот своего адвоката.

— Нет, — ответил адвокат.

— По виду трудно сказать, — сказал Арбутнот. — Раньше я определял евреев с первого взгляда, — пояснил он нам. — Но сейчас я умираю, — добавил он.

— Плохо, — сказал Фрэнк.

— Фрейда не съел медведь, — сказал я Арбутноту.

— Фрейда, которого знал я, съел медведь, — сказал Арбутнот.

— Нет, — сказал Фрэнк. — Фрейд, которого вы знали, был героем.

— Только не тот Фрейд, которого я знал, — раздраженно возразил Арбутнот.

Медсестра заметила у него на подбородке капли слюны и отстраненно, как смахивают пыль со стола, вытерла ему подбородок.

— Фрейд, которого мы оба знали, — сказал я, — спас Венскую государственную оперу.

— Вена! — воскликнул Арбутнот. — Вена полна евреев! — крикнул он.

— В Мэне их тоже больше, чем раньше, — поддразнил его Фрэнк.

— В Лос-Анджелесе тоже, — сказал я.

— Во всяком случае, я умираю, — сказал Арбутнот. — И слава богу!

Он подписал лежащие у него на груди документы, и его адвокат протянул их нам. Вот так это и произошло: в 1965 году Фрэнк купил «Арбутнот-что-на-море» и двадцать пять акров мэнского побережья.

— За гроши, — как потом скажет Фрэнни.

На лице Арбутнота цвело разлапистое пятно почти небесной голубизны, а его уши рдели алым и лиловым, словно присыпанные старомодным фунгицидом. Казалось, исполинский грибок поедает Арбутнота изнутри.

— Подождите минутку, — сказал он нам, когда мы уже собрались выходить, и слова булькающим эхом отдались у него в груди. Нянечка снова поправила ему подушки; адвокат резко захлопнул атташе-кейс; кондиционеры нагоняли в номер такой холод, что нам с Фрэнком казалось, будто мы в гробнице, в венской Kaisergruft, где покоятся бессердечные тела Габсбургов. — Каковы ваши планы? — спросил нас Арбутнот. — Что вы собираетесь там сделать?

— Это будет тренировочный лагерь коммандос, — сказал Фрэнк Арбутноту. — Для израильской армии.

Я заметил, как губы адвоката скривились в улыбке; это была особая улыбка, которая заставила потом нас с Фрэнком посмотреть в документах, которые нам там вручили, фамилию адвоката. Адвоката звали Ирвинг Розенман, и хоть он и был из Лос-Анджелеса, мы с Фрэнком были твердо уверены, что он еврей.

Старый Арбутнот не выдавил из себя улыбки.

— Израильские коммандос? — переспросил он.

— Ра-та-та-та! — сказал Фрэнк, изображая пулемет.

Нам показалось, что Ирвинг Розенман сейчас бросится на кондиционеры, чтобы не рассмеяться.

— Медведи их всех приберут, — странно сказал Арбутнот. — Медведи в конце концов приберут всех евреев, — сказал он, и безумная ненависть, отпечатавшаяся на его лице, была такой же старомодной и яркой, как и лиловый, гречишный отсвет на его ушах.