Покидая мир - Дуглас Кеннеди

— Жалко эту девочку, Макинтайр, правда? — спросила я.

— Угу, — буркнула она, окинув меня подозрительным взглядом.

— Вы ее знали? Или кого-то из ее семьи?

— Кто не знает Макинтайров!

— Хорошие они соседи?

— А вы небось журналистка?

— Может быть.

— Какой-то неопределенный ответ.

— Да, я журналистка.

— А, ну тогда вот что: я вам больше ничего не скажу.

— Я просто делаю свою работу, — сказала я.

— А я делаю свою — занимаюсь своим рестораном и не отвечаю на ваши вопросы. Джорджу Макинтайру и без вас сейчас проблем хватает…

— Это ведь тоже своего рода ответ, а?

— Вы пытаетесь передернуть мои слова?

— Совсем нет, но по тому, что вы сейчас сказали, мне показалось, что вы не считаете Джорджа Макинтайра олицетворением зла.

— Я не буду поддерживать этот разговор.

— Он что, правда был таким дурным, как пытаются представить газеты?

— А вам-то что? Вы тоже на их стороне.

— Я ни на чьей стороне.

Позади нас раздался голос:

— Бренда Макинтайр — святая женщина.

Обладательницей голоса оказалась женщина лет сорока, полная, одетая в коричневую униформу из синтетики, какую заставляют носить служащих супермаркетов «Сэйф вей». Взглянув на эту форму, я немедленно вспомнила, что и сама Бренда Макинтайр носит такую же.

— Вы с ней из одной церкви? — обратилась я к женщине.

— Она из Ассамблей, а я — из Церкви Христа. Но мы обе из тех, кого коснулась десница Господа. И мне доподлинно известно, как страдает сейчас Бренда, но у нее есть ее вера, и вера поддерживает ее.

Из-за стойки послышался голос хозяйки:

— По-моему, ты уже достаточно сказала, Луиза. И мне кажется, нам нужно попросить гостью допить свой кофе и покинуть нас по-хорошему.

— Я просто хотела помочь, — протянула Луиза.

— Спасибо вам, вы очень помогли, — сказала я.

— Не забудьте, вы мне должны доллар двадцать пять за кофе, — напомнила хозяйка.

Когда я выходила, у меня зазвонил мобильник.

— Нэнси Ллойд? — произнес голос, уже хорошо знакомый мне благодаря многочисленным теле— и радиоинтервью. — Говорит преподобный Ларри Корсен. Вы сейчас, случайно, не в Таунсенде?

Как он узнал… или просто догадался?

— Да, я на самом деле здесь.

— Хм… правда, день у меня очень загружен, и не только из-за бедной малютки Айви Макинтайр. Но я мог бы уделить вам пятнадцать минут, если подъедете в церковь прямо сейчас.

— Благодарю, — отозвалась я и торопливо записала под его диктовку, как ехать.

Я могла бы этого не делать, потому что уже видела: церковь Божьих Ассамблей располагалась в самом конце того проулка с авторемонтными мастерскими. Это было скромных размеров здание, сооруженное из красного кирпича и внешне напоминавшее закусочную сети «Международный дом блинчиков». Справа от главного входа висел большой плакат размером с рекламный щит, изображавший пару одетых с иголочки, подчеркнуто благопристойных, подчеркнуто белых родителей лет тридцати пяти, обнимавших двух одетых с иголочки, подчеркнуто благопристойных, подчеркнуто белых детишек (мальчика и девочку, разумеется) лет девяти-десяти. Сердце у меня сжалось от щемящей грусти, которая всегда охватывала меня при виде родителей с детьми — неважно, нарисованных или настоящих. На этот раз, правда, тоска оказалась менее острой — уж слишком приторно-умилительно выглядела эта «глянцевая» семейка… что уж говорить о слащавой надписи вверху: «Божьи Ассамблеи Таунсенда — здесь чудесным образом исцеляются любые семьи!»

Уж не так ли, как была «чудесно исцелена» семья Макинтайров?

Я оставила машину на просторной парковке — ее внушительные размеры говорили то ли об успешной пастырской деятельности Корсена, то ли о его неуемном, ни на чем не основанном оптимизме. Ближе к церкви был припаркован большой новенький «лендровер-дискавери». Я догадалась, что автомобиль принадлежит Корсену, тем более что на претенциозных номерных знаках вместо цифр было вытиснено слово «ПРОПОВЕДНИК». Двери в церковь были открыты. Я вошла. Вестибюль пестрел фотографиями в натуральную величину — портретами счастливых прихожан, большинство из которых тоже выглядели так, будто подрабатывали фотомоделями в каталогах модной одежды. На каждом плакате красовался какой-нибудь девиз: «Божественная любовь покоряет всех!», «В Ассамблеях Таунсенда мы все едины!» — и, наконец, всего два слова: «Хвала Господу!» Здесь же стояли ящики для пожертвований, над которыми тоже висели изречения: «Жертвовать — вот истинная радость!» и «ОН всегда готов прийти тебе на помощь!» Я никогда не бывала в странах Восточной Европы в коммунистическую эпоху — в силу малого возраста, но мне представилось, что там в общественных местах, наверное, были повсюду развешаны воззвания, призывавшие покорное население: «Выполним пятилетний план в четыре года!»

Вот только едва ли восточноевропейские аппаратчики могли позволить себе одеваться так, как Ларри Корсен. Он, должно быть, услышал, как я вошла, потому что почти сразу выглянул в вестибюль. На нем были шоколадного цвета кардиган, фиолетовая рубашка с пасторским воротничком-стойкой, слегка расклешенные синие джинсы и (видимо, как напоминание о том, что мы находимся в Альберте) начищенные до блеска черные ковбойские сапоги. На вид ему было слегка за сорок, густые светлые волосы тщательно уложены, а зубы — это я заметила еще раньше, увидев его по телевизору, — очень белые. Он заговорил звучным, умиротворяющим голосом:

— Нэнси, весьма рад… — И протянул мне руку.

— Я постараюсь не отнять у вас много времени, святой отец.

— Карри, просто Ларри.

— Хорошо, Ларри…

— Так вы из «Ванкувер сан»?

— Совершенно верно.

— Чудесная газета. Вы, стало быть, родом из Британской Колумбии?

— Нет, я с востока.

— Откуда же, поточнее?

— Онтарио.

— А еще точнее?

— Дандас, — брякнула я наудачу, вспомнив недавно прочитанную газетную заметку об известном канадском рок-певце, ставшем классным фотографом, — его детство проходило как раз в Дандасе.

— Дандас! Вы шутите! Мое пасторское служение начиналось именно в Дандасе!

Да, просто отлично…

— Знаете церковь Ассамблей на пересечении Кинг-стрит и Сайденхем-стрит? — не унимался он.

— Знаю, конечно. Я много раз ходила мимо нее.

— Совсем рядом с бухтой.

— Да-да. Такое довольно современное здание.