Страсти по Митрофану - Наталия Терентьева

– Отец… – Марьяна примирительно положила руку на плечо мужа. – Пусть мальчик съездит.

– Нет у нас денег на это!

– Я на Элькин грант еду, батя…

– С чего это? С чего ты на ее грант вдруг едешь? Пусть сама на него едет! А откуда у нее грант?

– Она в прошлом году Гран-при получила на фестивале, и ей дали грант…

– И ты в это веришь? Да врет она все! А с собой что, денег не надо тебе? А на билет? Тоже грант? Билеты, знаешь, сколько туда стоят! Куда ехать-то надо? В Прибалтику, что ли?

– Да, в Юрмалу.

– Да что там делать! Бездари там одни…

– Отец, отец… – Марьяна погладила мужа по большой руке. – Мальчику интересно.

– А ему интересно, откуда отец деньги ему на билет возьмет?

– У меня зарплата через неделю…

– А жить мы на что будем? Сколько билеты стоят? Два месяца потом голодать?

– Элька сказала, у них есть баллы, они много путешеств… – Митя осекся под гневным взглядом отца.

– Кто? Что? Какие баллы? Что ты мелешь? Что такое баллы? Они что, экзамены сдают? Не понимаю! И что ты мне в глаза тычешь – «Элька, Элька…»! Что за собачье имя? Как ее полностью зовут? Да не хочу я знать, как ее зовут, видел я ее в музыкальной школе! Лохмы распустила, задницей вихляет, обтянула – что там обтягивать-то… Элька… Чтобы я больше не слышал этого! Говоришь, как будто о своем лучшем друге…

– Батя… – Митя пытался остановить разошедшегося отца.

Тот в ярости разлил чай по всей клеенке, собирал его машинально рукой, потом бросил в лужицу полотенце. Митя осторожно достал полотенце, встал, отжал его в раковину, с опаской поглядывая на отца. Сейчас лучше делать как можно меньше лишних движений и не говорить лишних слов…

– Отец, да и правда, не заводись, ничего такого нет. Не хочешь, никуда он не поедет, да, Митюша? Сядь, сынок, я все уберу…

– Я – не хочу? Я не хочу, чтобы мой сын ехал в Европу? Да я все для него сделаю, чтобы у него все было! Только надо знать, куда и с кем ехать!

– Ну тут вроде бесплатно он едет, Филиппушка… – улыбнулась Марьяна. – Не каждый день такая удача. Куда мы его летом отправим? А так все-таки мальчик Европу повидает…

– Европу… Да главное, зачем все это? А репетировать когда он будет? Заниматься на виолончели?

– Целое лето еще впереди, батя… – тихо вставил свое слово Митя. – И потом, я же играть буду, все равно это полезно, не свою программу, конечно, но…

– Слышь, Митяй, а не обидно тебе девчонке какой-то подыгрывать?

– Почему подыгрывать, батя? У меня там довольно сложная партия… А во втором номере у меня вообще соло…

– Ну, не знаю… – Филипп откинулся на спинку кухонного диванчика и забросил руки за голову, взъерошив свои длинные седые волосы. – Рано поседеешь… – Он погладил сына по голове, легко дотянувшись до него через стол огромной рукой.

– Филипп… – Марьяна взглянула на мужа и продолжать не стала.

– Поседеешь! – Филипп с любовью смотрел на сына. – Я поседел, и ты поседеешь. Ты весь в меня. Копия. Все, как у меня будет.

– Удачи только, может, чуть больше! – аккуратно вставила свое слово Марьяна.

– Если с бабами не закрутится раньше времени. Я вот в каком возрасте женился, ты помнишь?

– В сорок два, – проговорил Митя, с трудом дожевывая суховатую кашу.

– Вот, значит, и тебе такой срок, не раньше. Ешь-ешь! Вся сила в пшене! – Отец пододвинул к мальчику кастрюлю с кашей. – Клади еще!

– Я – всё, батя.

– Нет, ты еще не наелся, ешь! – Филипп зачерпнул большой половник каши и положил Мите. – Ешь, сказал! Где силы брать мужику, если не в еде?

– Мяса бы купить… – вздохнула жена.

– Вот сейчас заказ получу, все у нас будет… Если опять не подставят, как в прошлом году. Не звонят что-то. Сам не хочу звонить, у меня гордость есть. – Филипп похлопал сына по плечу. – Вот молодец, ешь-ешь! Отец сказал – сын сделал!

– Не могу больше, батя, обратно лезет…

– А ты ее сверху трамбуй, сверху! – засмеялся отец. – Еще бери…

– Филипп, мальчик с таким трудом похудел, может, не надо…

– А с чего он худеть надумал? Чем ему живот мешал? – Филипп потрепал сына по щеке. – Что это за вид? Щеки худые… Сидеть за виолончелью можно и с животом. Живот – это жизнь, ты не знал?

– Знал, батя.

– Вот. Так что я своего живота не стесняюсь, это естественно и хорошо. Вон у меня какой живот! Живот – это что?

– Жизнь, – проговорил Митя с набитым ртом.

– Ешь, осталось еще полтарелки. Пока не съешь, играть не пойдешь. А играть тебе сегодня четыре часа. Вчера играл два. А мы играем по три часа в день. Это покуда учебный год не окончился. Летом по пять будешь играть. Я – сказал.

Митя кивнул.

– Давай, жена, чаю. Убери это! – Филипп легким щелчком вышиб из рук Мити кусочек хлеба, который тот машинально крутил, слепя из мякиша за минуту изящную фигурку. – Что это за урод? – Филипп поднял фигурку, покрутил, прищурясь, бросил на стол и одним движением кулака размял ее в лепешку. – И так будет со всем, что ты слепишь. Не получается у тебя лепить, сынок, понимаешь? Не твое это. Просыпаешься утром – на полочку посмотрел, на уродцев, которых ты налепил в прошлом году, – специально не выбрасываю, чтобы сына мой каждое утро вспоминал: «Я – бездарен!»

Марьяна молча обернулась на мужа, но ничего не сказала.

– Что ты на меня смотришь?! – тем не менее взвился Филипп. – Что? Бездарен он как скульптор… Да и вообще – какой скульптор! Что за слово? С чего это Митрофан наш – и скульптор? Руки у него шаловливые! Бью-бью, никак не отобью!

– А что такого, – Митя понимал, что сейчас совсем не время говорить об этом, но он так давно хотел у отца спросить, – если у меня… просто хобби такое будет… бать, а? Просто хобби…

– Хобби?! – заорал Филипп, и на лбу у него мгновенно вспухли неровные вены.

– Отец, отец… – заторопилась Марьяна. – Успокойся, тебе нельзя так волноваться… Митя, ну зачем ты…

– Хобби он захотел! Слово-то какое нашел! Смотрите-ка на него! Выполз змеёй, гаденыш, придумал! Да сдохло твое искусство! Нет никакого искусства у нас в стране, понимаешь! Никому ничего не нужно! Бабки только нужны! Есть бабло – нет бабла – вот тебе и все искусство. Лепи не лепи! Тем более что у тебя – ни-че-го не получается, ты понял? Ничего! Твое дело – виолончель! Слишком ты поздно это понял, профукал столько лет в музыкальной школе, протрындел, но – мы – наверстаем! Всё, с сегодняшнего дня – по четыре часа! Не дожидаясь лета! А летом – по семь!!!

– Филипп… Батя… – одновременно ахнули жена и сын.

– Я – сказал! Пока – по четыре!!! Потом по семь!!! Буду сидеть рядом с тобой! Моцарта отец привязывал к табуретке! И что из него получилось? А?! Не слышу ответа! – Филипп резко повернул к себе лицо мальчика. – Ответа не слышу!!! Что из него получилось?