Дж. - Джон Берджер

Он выныривает из забытья. В постели его стойкость проистекает из первоначального решения не закричать при виде ветки, принятого час назад, прежде чем его нашел старик. В постели мальчик все еще решает. Для него время замерло, и стойкость требуется не для того, чтобы придерживаться решения, а для того, чтобы принимать его бесконечно.

(Именно поэтому палачи чередуют пытки с утешением, разрушая подобное восприятие времени, необходимое телу для защиты.)

Все написанное – схема. Ты – схематичный писатель. Изложение напоминает теорему.

До определенного момента.

Какого именно?

До того, как поднимается занавес.

– Возвращайся к мальчику.

– Кто это говорит?

– Старик.

– Что мальчик чувствует?

– Спроси старика.

– Глянь-ка, – говорит старик. – Даже не стонет, бедняжка.

Дом – последний рубеж перед концом. Поэтому умирающие хотят умереть дома.

Мальчик не умирает.

Он дома, в кровати, накрытый одеялом, от которого пахнет отсыревшим грязным тряпьем.

В тот миг, когда его падение и боль застыли во времени, он нашел дом.

Мальчик вышел из своих владений к старику.

Они встретились на равных. Их встреча не подчинялась никаким правилам. Кость столкнулась с костью.

Но как только ощущение времени возвращается к мальчику, он снова становится ребенком.

– Эк вы сверзились, ваша милость. Не волнуйтесь, лежите себе тихонько. Сейчас дядюшка ваш приедет, в телеге домой повезет.

– Не хочу я никуда ехать.

– Ну не здесь же вам оставаться.

– А что такого? Чья это?

– Что «чья»?

– Чья это кровать?

– Моя, ваша милость. Я вас на тропке у Соколиной рощи нашел, вот принес сюда, уложил вас.

– А чей это дом?

Он заглядывает в окна батрацких хижин, карабкается на подоконник спальни доярки, примеряет ее фартуки. Натягивает кожаные гетры Тома – мальчику они доходят до самых бедер. Ах, как интересно быть кем-то другим!

– Не волнуйтесь, я сейчас огонь пожарче разведу. Вам в тепле надо.

– А что еще ты сделал?

– Кровь вам с лица утер, да и уложил вас поудобнее.

– Я сильно разбился?

– Ничего страшного, заживет.

– Мне говорить больно.

– Ш-ш, не волнуйтесь.

– Не уходи.

Снаружи доносится скрип тележных колес. В дверях появляется дядюшка. Рядом с ним старик выглядит карликом. Джослин глядит на мальчика, улыбается, ласково что-то приговаривает. Для дядюшки случившееся – своего рода обряд посвящения подопечного. Занавес раздвинулся, жизнь началась.

Джослин тихонько беседует со стариком, вручает ему монетку. Два шиллинга. Старик сжимает деньги в кулаке, почтительно склоняет голову, отдает честь.

Дядюшка скидывает попону на пол, берет мальчика на руки. Грудь мальчика пронзает острая боль, он вскрикивает и теряет сознание.

– Отличный из тебя выйдет охотник, – успокаивающе шепчет Джослин и выносит мальчика из хижины, продолжая говорить настойчиво и убедительно: – Отличный охотник, вот увидишь.

«Всякая история – современная история, но не в обычном смысле слова, когда современная история означает историю сравнительно недавнего прошлого, а в строгом смысле слова «современность», т. е. она – осознание собственной деятельности в тот момент, когда та осуществляется. История, таким образом, – самопознание действующего сознания. Ибо даже тогда, когда события, изучаемые историком, относятся к отдаленному прошлому, условием их исторического познания оказывается их “вибрация в сознании историка”»[6].

3

В Ливорно, на пьяцца Сан-Микеле, стоит памятник Фердинандо Медичи. По углам пьедестала, на котором высится великий герцог Тосканский, скорчились бронзовые статуи обнаженных африканских рабов в цепях. Надпись на монументе заканчивается следующими словами:

«…Создан в 1617 году, после смерти Фердинандо. Позже – в период с 1623 по 1626 год – Пьетро Такка добавил восхитительные скульптурные изображения рабов, натурщиками для которых служили узники местной тюрьмы».

Три разговора об отце

– Почему у меня нет папы?

– Твой папа умер.

– Совсем-совсем?

– Да.

– Он на кладбище?

– Если будешь послушным, то после смерти отправишься прямиком в рай.

– А папа был послушным?

– Конечно.

– Всегда?

– Мы не были с ним знакомы. И твои дядя с тетей его тоже не знали.

– Но мама…

– Мама встретила его в Италии.

– А что он там делал, в Италии?

– Что-то связанное с кораблями.

– А он англичанин?

– Нет, итальянец.

– А как мама его называла?

– Доедай суп, не отвлекайся.

– Его поезд переехал?

– Кого?

– Папу. И он умер.

– Не знаю.

– А мама его не остановила?

– Суп доешь!

– А я тоже умер! Ха-ха-ха! Умер!

– Доедай!

* * *

– Почему мне об отце ничего не рассказывают? Я спрашиваю, а ты не отвечаешь.

– Я его никогда не видела. И твой дядя тоже его не знает. Спроси у матери.

– Ты притворяешься. Ну, скажи, кто он был?

– Торговец из города Ливорно, в Италии.

– Итальянец?

– Да, итальянский коммерсант.

– А они долго были женаты?

– Нет, не долго.

– А правда, что он попал под поезд?

– Кто тебе такое сказал?

– Повариха.

– Не знаю.

– А он был очень старый, когда умер?

– Он был намного старше твоей матери.

– А я на него похож?

– Я же тебе сказала, что никогда его не видела.

– А как ты думаешь, похож?

– Наверное… Глаза у тебя темные, не как у матери.

* * *

– Хочешь поехать в Италию?

– Когда?

– На следующей неделе. В Милан.

– А Милан рядом с Ливорно?