Сатори в Париже. Тристесса - Джек Керуак

«La Poizette ah?» ору я.

Он смотрит на меня, будто говорит «Двигай в туалет и заткнись».

Когда выхожу, я пытаюсь добраться со своей раковинки в комнате причесаться, но он уже выносит мне завтрак в столовую, где, кроме нас, никого —

«Погодите, причешусь, возьму сигареты, и еще, э, как насчет пива сперва?»

«Чё? С ума сошли? Кофе сначала примите, с хлебом и маслом».

«Ну маленькое пивко».

«Ла Дно, ладно, только одно – Сядете тут, когда вернетесь, а мне на кухню, работать надо».

Но все это говорится так быстро и ровно, но по-бретонски-французски, для которого мне не нужно прилагать столько усилий, как в парижском французском, проговорить: просто: «’Ey, weydonc, pourquoi t’a peur que j’m’dе´grise avec une ‘tite bierre?» (Эй, ладно вам, чего это вы так испугались, что я себе здоровье пивком поправлю?)

«On s’dégrise pas avec la bierre, Monsieur, mais avec le bon petit déjeuner». (Мы не пивом здоровье поправляем тут, месье, а добрым завтраком.)

«Way, mais on est pas toutes des soulons». (Ага, но не все ж тут пьяницы.)

«Не говорите так, месье. Вот же, смотрите, в добром бретонском масле, сбитом из сливок, и хлебе, свежем, только что от пекаря, и в крепком горячем кофе, вот как мы трезвеем – Вот ваше пиво, voila, а кофе я на плиту поставлю, чтоб не остыл».

«Отлично! Вот настоящий человек».

«Вы хорошо говорите по-французски, но у вас акцент —?»

«Oua, du Canada»[58].

«Ах да, у вас же американский паспорт».

«Но я не по книжкам французский учил, а дома, я по-английски в Америке не мог говорить до, ох, лет пяти-шести, мои родители родились в Канаде, Quе´bec, фамилия моей матери L’Évêque.

«А, тоже бретонская».

«Но с чего бы, я думал – нормандская».

«Ну, нормандская, бретонская —»

«То и сё – французская с Северов как ни верти, а?»

«Ah oui».

Я наливаю себе сливочную шапку над пивом из бутылки эльзасского, на западе лучше не падало, а он смотрит с отвращением, в фартуке своем, ему наверху номера убирать, чего этот туповатый американский кэнак его задерживает и почему с ним всегда так?

Я сообщаю ему свое полное имя, а он зевает и говорит «Way, тут в Бресте полно Лебри, пара дюжин. Сегодня утром перед тем, как вы встали, вот ровно тут, где вы сейчас сидите, компания немцев отлично позавтракала, теперь ушли».

«Хорошо они в Бресте повеселились?»

«Разумеется! И вам надо остаться! Вы ж только вчера приехали —»

«Я в „Эр-Интер“ поеду за чемоданом, и я в Англию, сегодня».

«Но» – он смотрит на меня беспомощно – «вы же не видели Бреста!»

Я сказал «Ну, если я смогу сюда вечером вернуться и переночевать, в Бресте я остаться смогу, мне, в конце концов, хоть какое-то место нужно». («Может, я и не опытный немецкий турист», прибавляю мыслью я самому себе, «раз не катался по Бретани в 1940-м, но я уж точно знаю кое-каких парней в Массачусетсе, которые тут ради вас ездили из прорыва Сен-Ло в 1944-м, точно грю») («и ребята эти прритом французские канадцы».) – И на этом все, потому что он говорит:-

«Ну, у меня для вас сегодня вечером номера может и не оказаться, а может, и будет, все зависит, едут швейцарские группы».

(«И Арт Бакуолд», подумал я.)

Он сказал: «Ну ешьте доброе бретонское масло». Масло было в маленькой глиняной бадейке два дюйма высотой и такой широкой, и такой милой, что я сказал:-

«Можно мне эту бадейку для масла, когда я его доем, моей матери она очень понравится, это ей будет сувенир из Бретани».

«Я вам чистую из кухни принесу. А вы пока завтракайте, а я схожу наверх и заправлю пару постелей» поэтому я дохлебываю остатнее пиво, он приносит кофе и стремглав убегает наверх, а я мазаю (как масляные Ван-Гоговы капы) свежее маслобойное масло из той бадейки, почти все за один присест, прямо на свежий хлеб, и хрумкаю, жую, поговорите мне о своих «Фритос», маслу конец, не успеют еще Крупп и Ремингтон встать и сунуть малокалиберную чайную ложечку в нарезанный-дворецким грейпфрут.

Сатори там, на Постоялом Дворе Виктора Юго?

Когда он спускается, не осталось ничего, только я да одна из тех диких мощных сигарет «Gitane» (значит Цыганка) и дым столбом.

«Вам лучше?»

«Ну вот это масло – хлеб сверхособенен, кофе крепок и изыскан – Но теперь я желаю коньяку».

«Ну заплатите за номер и ступайте вниз по Виктора Юго, на углу там коньяк, езжайте за саквояжем, улаживайте дела и возвращайтесь узнать, будет ли сегодня номер, а дальше старый дружбан старина Нил Кэссади уже не сможет зайти. Каждому свое, а у меня наверху жена и дети так заняты, с цветочными горшочками играются, если, да если б даже тысяча сирийцев тут все с ног на голову ставила в бурых мантиях самого Номиноэ, я б у них все равно всю работу сам делал, как уж оно есть, как вам известно, тяжкосетое Кельтское море». (Я запечатлел здесь его мысль ради вашего наслаждения, и если вам не понравилось, считайте тумакчизацией, иными словами я навесил вам жесткачом тумака.)

Я говорю «Где Плузэмедо? Хочу писать стихи у моря ночью».

«А, вы имеете в виду Плузеведе – Ах, некогда, меня не касается – Мне уже работать пора».

«Ладно, я пошел».

Но вот пример порядочного бретонца, ну?