Колония нескучного режима - Григорий Ряжский

— Это что? — Прис задала этот вопрос, не отрывая мокрых глаз от фотоснимка.

— Это тоже твой сын Иван, — ответил Гвидон и прикусил губу, так что стало больно. — Это когда он вернулся из Загорска, к себе, в боровскую церковь. Он там пока алтарником. Женится — получит сан, будет служить. Наш с тобой сын будет священник, Прис. Такие дела, милая.

— Я всегда знала, что он необыкновенный ребёнок, — проговорила Прис, продолжая неотрывно всматриваться в фотографию. — Ницца в курсе?

Гвидон мотнул головой.

— Нет. Он же тема запретная, сама знаешь.

— My God… Не верю… не верю… мой муж… мой сын… мои любимые… Юлик… и вы здесь… со мной… я уже думала, никогда этого не случится… Нет больше Союза… и коммунистов больше нет… ничего нет… и всё теперь есть… и все…

В этот момент они услышали, как открывается дверь в апартамент.

— Триш, — коротко сказала Приска и посмотрела на Юлика. Тот сидел бледный и напряжённый. Ни слова не говоря, Гвидон поднялся и вышел в прихожую. Встретить жену друга, а заодно подставить себя под первый удар. Тоже исходя из принципа, разработанного умной Ниццей, — бастион должен устоять, потому что ещё неизвестно, имеется ли в доме валерьянка.

— Не пугайся, Тришуль, это я! — быстро произнёс Гвидон, не давая Тришке опомниться, и одновременно подхватил её под руку. Та хватанула воздуха и замерла на месте, поддерживаемая Гвидоном на всякий пожарный.

— Умер? — спросила еле слышно.

— Живой и очень красивый! — бодрым голосом сказал Гвидон. — Сидит в гостиной, пьёт с Приской чай. Тебя ждёт. Очень соскучился, как мне кажется. Только спокойно, солнышко, а то он первым грохнется, несмотря что любовь — дело весёлое.

Но до гостиной не дошло. Шварц уже стоял на негнущихся ногах в дверях, отделяющих гостиную от прихожей, и во все глаза смотрел на жену.

«Ещё лучше стала, — подумал он, стараясь не грохнуться на пол, — всегда красавицей была, а теперь просто расцвела. Настоящая леди. Моя… Моя!!!»

Он не запомнил, кто из них тогда сделал шаг первым. Помнил лишь, что стояли в дверях гостиной, приникнув друг к другу, заливая щёки, плечи и воротники солёным настоем из глаз. Помнил, как обхватил её голову руками, как прижимал к своим губам её нос, губы, веки, подбородок, волосы, как вдыхал её далёкий полузабытый запах, а её било и трясло, и она боялась проснуться, чтобы не упустить, не растерять этот нереальный сон, потому что его уже больше может не быть никогда, этого нежданного непродолжительного сна.

Потом оба одновременно выдохнули и сели на диван, не размыкая рук. На тот диван, на котором Приска и Триш когда-то откачивали деда, сэра Мэттью, когда из Москвы пришло известие, что Джон жив.

И только после этого Триш спросила:

— Как это произошло, Юлик? Я не верю. Скажи.

— Дали визы. — Шварц старался быть краток, чтобы не отвлекать себя от жены. — Сначала революция была, путч. Потом исчезла страна, в которой мы с тобой жили. Совсем, исчезла, на хер. А теперь есть Россия. И есть в ней мы, её новые граждане.

— Я не об этом, Юлик. Я говорю, как это могло произойти, что вы с Гвидоном помирились? Это же просто невероятно!!!

— Потому что мудаки оба, — ответил за Юлика Гвидон, — вот и весь ответ. А детали не имеют значения, — и прижал к себе Приску.

Так они сидели ещё с полчаса, двумя соединившимися парами, в лондонской квартире Харперов, перебирая фотки, до тех пор, пока не вернулась из консерватории Норка. Она разделась в прихожей и крикнула в гостиную:

— Мамми, есть не буду, два биг-мака убрала! Только чай, о'кей? С молоком!

Триш крикнула в ответ, не выходя из гостиной:

— Одна пить будешь или с дэдди?

— А?

— Я спросила тебя, — Триш поднялась, оторвав себя от Юлика, подошла к дверям гостиной и повторила вопрос, отчётливо выговаривая слова по-русски, — ты чай будешь пить одна или с папой?

Норка замерла, сообразив вдруг, что на шутку интонация не тянет, и вообще, то, что происходит сейчас, как-то уж больно выламывается из привычек её матери. Она удивлённо посмотрела на Триш, ожидая пояснений, но увидала уже не её, а Юлика, собственного отца, выходящего в прихожую навстречу дочери. И тогда она заорала:

— Daddy, daddy!!! This is unbelievable!!! I would have never expected this!!! — и бросилась к нему на шею. Последний метр летела уже по воздуху. Влетела в него так, что оба завалились на пол. А потом долго и неуклюже пытались подняться на ноги, стараясь обнять друг друга. Триш не выдержала и разрыдалась. Прис, наблюдая картину, тоже пустила слезу. Гвидон мужественно держался до последнего, но не удержался и присоединился к жене. Счастливая драма разрешилась приходом Ниццы, которая, войдя и обозрев мизансцену, успокоительно произнесла:

— Так, все живы, это главное. Значит, ещё долго проживёте. Все проживём! А теперь, пожалуйста, одеваемся и за мной, у меня стол рождественский заказан, на семерых, в «Харпер Ред Лобстер». И не бойтесь, дорогие мои, лобстеры лобстерами, но гуся — гарантирую. С орехами, как просили. Боб ждёт внизу, давайте, милые, давайте! — Одна подошла к дивану, символически протянула руки навстречу компании. И тут заметила нечто, что привлекло её внимание. Это были рассыпанные по гостиному столику жижинские фотографии. Она взяла одну, всмотрелась. Затем быстро перебрала остальные. И положила обратно, никак не прокомментировав. Да и нечего было комментировать, потому что с них на неё смотрел молодой Штерингас, в том возрасте, когда они впервые увидали друг друга. Правда, с молодой, немужицкой, бородой и такими же юными усами. С волосами длинными, забранными назад, под резинку. А вот он же, но уже с распущенными волосами. В джинсах и клетчатой ковбойке. И наконец, что совсем уж странно, он же, двадцатилетний Севка, но уже в чёрном подряснике, с руками, соединёнными на груди, рядом с пожилым попом в рясе.

Она посмотрела на часы.

— Ну что, готовы? Тогда вперёд, мои хорошие!!! А завтра с утра начнём показывать вам Лондон. Нет на земле места прекрасней, чем Лондон в Рождество. Если, конечно, не сравнивать его с Жижей в Новый год!

Они провели в Лондоне две недели. Две счастливейшие недели своей жизни. Основное время пребывания пришлось на рождественские каникулы и отпуска для жителей Британии, и поэтому получилось так, что они практически не расставались. Составили график ближайшей жизни и, чтобы захватить побольше, старались не нарушать его, даже когда очень хотелось. А хотелось всего: музеев и подземки, гуляний по улицам и гостевых визитов, чаёв и пудингов, диковинных магазинов и двухэтажных автобусов, средневековых соборов и смены караулы у дворца её величества. А также покататься на чёрном такси с правым рулём и потыкать пальцем в кнопки красной телефонной будки.

Постарались успеть и с гостевыми визитами. С самого начала прикидывали относительно Кембриджа и Севы, но тот был в отъезде — что-то, связанное с номинацией на очередную премию, на этот раз наиболее престижную — Ласкеровскую, за «Разработку генно-инженерных подходов для получения сортов злаков, устойчивых к вредителям», кажется, так он говорил. В общем, не поехали. Вместо этого с удовольствием прокатились в зимний Оксфорд — решили, получится не хуже зимнего Кембриджа.