Видения Коди - Джек Керуак

«Видишь ли, мы с этим ничего не можем поделать.

Я ж тебе говорил, я был – все в порядке иными словами – именно поэтому мы не говорим, как встарь, мы всё уже сказали, всё повидали, усилье ужасно, хотя у нас есть знанье, я признаю тебя, я знаю, ты более или менее признаешь во мне что угодно – иными словами, с миром все прекрасно, у нас и впрямь есть определенное количество ответственности, но она очень легка и на самом деле не заслуженна, мы жалуемся (кашель) – хем, (как у моего отца), „черт, стыдоба-то какая“ – и качая своей бедной философской головой полу, Коди, который пережил все и перестрадал все. То было в той Мексике, о которой я думаю – дальше он бы зайти уже не мог, никто б этого не сумел, найти ответ, время поджимало – не прошло и нескольких дней, как он сказал: «Я возвращаюсь в Нью-Йорк, я и в Калифорнию возвращаюсь, я еду обратно в Соединенные Штаты».

«Что?» – воскликнул я, подымая взгляд от своей почты, от своего грандового темнополированного стола… в солнечном свете, что тыкал внутрь от раскрытой ставни: «Что?» оправляя гусиное перо свое – «уезжаешь, вот как? обратно к —» Он возвращался к своей нынешней нью-йоркской женщине, жениться на ней, а затем вернуться к своей второй (и в настоящее время разведенной и больше всех страдающей) жене…. Я видел, как на лицо Коди спокойствием наползает угрюмство.

«Ложная чепуха». – Ачесон, 1952

«Нужно легализовать феллахов», – Дулуоз, 1952

В последний раз я видел его, он в кухне, как переполошившаяся старая бабуля, высаживает траву в мексиканские пивные подносы, «cerveza» – со своим костлявым руинозным лицомячом, склоненным над другими черепами и бесполезностью.

Он умолял меня быть с ним полным идиотом; теперь он меня умоляет пойти с ним на работу.

Пред вратами Сан-Антонио, на пути туда, той жаркой знойной долиночью, когда мы подкрались к заправке и выпили несколько холодных пив из ледника рядом с колонками, различные мексиканцы проделывали то же самое в своих скитаньях по тротуару такому зеленому, подумал я, во всем этом диком восторге и тропичной любви, жаль, что мне суждено видеть дичайший и самый феллахский городок в Америке на таком склоне своих лет – Сан-Антон был примерно единственным бересклетным городком, что я пропустил – Но после Мехико-Града этот ваш Сан-Антон казался – скучнее Соединенных Штатов – лица красных тексасцев в нефти, сидящих в белой фланели в гостиничных вестибюлях с кондиционированным воздухом, пока их долголицые грантвудовые жены вешают себе на уши костыль в голубой симфонической силосной башне – читая газеты – Мехико-Град меня закерогазил. А Коди он так загазовал, что тот так и не оправился; через месяц, вдув, он принял окончательное решение в своей жизни, что повидал за то короткое травматичное время уже так много (кхем; при помощи того, что взорвал полных десять банок за неделю или две, дамы смягчить аханья его скачущей с курса на курс совести: он пролетел обратно через США самолетной ночью (первый его полет) созерцая трагическую ошибку земель под собой. С Эвелин теперь должно было быть пан или пропал; Коди ныне пытался действительно приспособиться в последний раз к бесповоротной Время-охватывающей с-вечностью-флиртующей запутанной оживленной всхлипо-хлюпающей мощной женитьбе…. После всех ночей в джунглях и безумных фантазий Мехико-Града, особенно той последней сцены, о которой я тут расскажу, можно было б решить, что он по прибытии во Фриско будет смотреться покойником – а он… но погодите, и это будет. То было, в парке, жуткая сцена между нашими двумя душами, я на самом деле не знаю, что произошло, я был столь неумерен от Мехико, он тоже, мы – сидели с Кокой на перилах в Парке Максимилиана на пласе, над водою с лилиями и мексиканскими гребцами с их японскими куколками ‘манных жилых домов, воздушными шариками детворы, загорающей в самом большом воздушном шарике из всех, деревья вздымаются в зальных боковинах крикетной лощины с лозами, с красными хуецветиками, парк Тропика Рака, скорей как джунгли, со внезапными индейскими семьями на пикнике, сидящими на корточках в долу, как потерянное колено, стенами ацтекского храма и французским слезливым монархом с его кошмарной Флоберовой красоткою с мушкой на подбородке, ослепляющей и слюнявой, под боком, тот парк, Чапультепек, («Чапупек», как называл его пацан Быка Уилли, ласкательно) (когда так никогда этого и не совершили на пикнике) – мы пьем национальный напиток, «Миссионерский Оранжад», мы на солнышке, преуспевающие пришельцы по туристским дорогам, как вдруг более или менее – «Слышь, Коди, как там насчет той истории, что ты собирался – не истории, но что случилось в Виктории, в глубине раздевалок и блядокомнат, там», когда Прадо обрывал нам уши с того великолепного сверх-бу́хающего музыкального автомата деньком у индейского владельца в притонах и sales de bailes^[70] – спрашивая Коди о том, что он делал, пока сам я занимался с подскакивающей сеньоритой – вместо ответа мне он говорит: «Никакой разницы, Джек».

«‘Счет чего? Никакой разницы?»

«Насчет… штук, памятований, машиники вспоминанья и пережева, коммуникации и близости, и всей этой белиберляндии —»

«Это не я сказал».

Коди не сознает, насколько я его люблю.

«– или переживать, нет, или то – но теперь толку никакого, черт бы драл» – с отвлеченным взглядом в глазах, вдруг он вспоминает Дейвово восхищенное «Сукин сын, черт бы драл!» с коленошлепым денверским восторгом, но Коди, напротив, безучастно из переулков прошлого, вытягивает это в горниле собственных своих применений все искореженное и облепленное запекшимся пеплом: «Сукин сын черт бы драл!!» с тяжким хмурым офигеньем, говоря, свою новую волынку: «Я только больше зависаю! Я все больше зависаю!» Трагично было то, как он дал себе продумывать такие штуки и причины их, ужасно – «Я бы спросил, в чем дело, Коди, но уже поздняк».

«Да ничего», – говорит Коди, не слушая. Издалека налетает проклятье, туманя ему взор – я бессилен пред таким одиночеством и заключенным отчаяньем, я покачиваюсь и боюсь говорить – «Что будешь делать?» Ничего. Через пару недель – даже меньше – после одной из множества наших загульных ночей и борделей, и вин, и fillettes^[71], чего, Коди сидел за кухонным столом в Мексиканском Индейском Ночном Сумраке и паковался на выезд. У меня была в ту ночь горячка от дизентерии, и я лишь смутно заметил, как он отбыл в Нью-Йорк в трех тысячах миль оттуда и в бедном «форде». «Все то же самое заново?» – говорю я Коди, слыша о его отбытии…. в смысле вся эта земля и езда. Но он уехал – «Есть дела» – в ночи теперь поехал обратно, на север, прямо с Инсургентов, как мы и приехали, Ferrocarril Mexicano неотступно призрачит его левые колпаки на колесах, в темноте, через святые библейские равнины при свете первых звезд, что сделали волхвы. Вдали за росистыми кактиями койот прокукарекал свои овсы с долгой песьею ухмылкой, дородный мешок свисал с гвоздя, в дереве мигала икона, лозы покаянья текли в потоке. Согнувшись над баранкой, как полоумный, без рубашки, без шляпы, луна лыбилась ему на плечо, пик ночи отметался назад быстрым саваном, он развертывал сустав своего старого «форда», треская дверцей по ухабам и биллдейлам Панамериканской Трясцы сквозь Складку и Пустоту Земли Старой… бедный Крафин, он сделал себе клетку на мраморной козетке церковного двора. Миска Старой Окии, заброшенная с северных уст звезд, скарамболила от лысоватого храма Ленивого Царя; они принесли известья мелодьи. Лихорадя в серединах, вот он краковякает поперек пустыни и обратно вверх в Тексас; теперь один и в чернильной ночи он переодолел горы и перевалы, он миновал парапеты и насельников расселин в фартуке ночи. Видел ли он какие-нибудь огни?