Я сделаю с тобой все, что захочу - Сара Раттаро

Я постаралась сделать вид, будто не оскорбилась до глубины души: моя гордость как будто отключилась под воздействием нахлынувших эмоций.

Видимо, я вела так себя потому, что не могла с ним не согласиться. Что я забыла у него дома, так разодетая? И чему я улыбалась?

Я села на табурет и поставила локти на перегородку, которая делила комнату на две половины. Он стал расспрашивать меня обо мне, о моей жизни, и я рассказала ему, где я работаю, об Анджеле, о возможности устроить выставку его фотографий. О Карло я ни разу не упомянула. Слова вырывались у меня изо рта вместе с дурацким хихиканьем, а он говорил ровно и размеренно.

Внезапно меня накрыло волной. Я прислонилась спиной к его груди, твердой, как камень. Толща воды погребла меня под собой. Его руки заскользили по моим бедрам. Волна вытолкнула меня на поверхность, а затем вновь увлекла на глубину. Его губы прикоснулись к моей шее. Я в оцепенении ползла по дну. Он заключил меня в объятия, а я завладела его губами и языком. Я ощущала его запах, трогала его тело, его руки. Вода вновь выплюнула на поверхность мое безвольное, ошеломленное тело с раздробленными костями, и меня понесло течением.

Я молчала.

Глаза я не открывала, чтобы не смотреть на него. Чтобы не видеть этих стен, этих простыней, не видеть – и точка.

Я чувствовала себя так, как будто только что вырвала сумку из рук у старушки и удирала со всех ног, и теперь каждая клеточка моего изможденного тела болела.

В кулаке я сжимала край простыни, будто ручку той самой сумки.

– Я знаю, что ты не спишь, – тихо проговорил он, поворачиваясь ко мне.

Внутри у меня все сжалось.

Я открыла глаза и улыбнулась, пытаясь сделать вид, будто у меня все отлично. Он чмокнул меня в уголок рта и поинтересовался, не хочу ли я есть или пить.

– Нет, спасибо, – ответила я и потянулась к его запястью, чтобы узнать, который час. Я ни минуты не должна была там находиться, но почему-то мне казалось очень важным знать, который час.

Все было гораздо проще, когда не было мобильных телефонов, Луче.

Массимо поцеловал меня, и это было как теплый ливень в середине ноября.

Я не двинулась с места и наплевала на время, забыв об угрызениях совести.

После этого он не давал о себе знать три дня. Я металась по дому, как дикий зверь в клетке, билась в четырех стенах, которые вдруг стали казаться мне чужими.

От телефона я далеко не отходила.

На третий день, когда он снова не позвонил, я разрыдалась прямо при Анджеле. Она в недоумении обняла меня, пытаясь понять, в чем дело – что может доставлять мне такие страдания.

– Дорогая моя, да что с тобой? – принялась она расспрашивать, пока я билась в истерике. – Виола, милая, ну не надо так. Что-то с Карло? Проблемы с его мамой? Успокойся, пожалуйста! Выход всегда найдется.

Но все обстояло совсем не так. В некоторых случаях о выходе даже упоминать нельзя. О нем надо молчать и вспоминать, как о невозвратном чуде.

Я рассказала о нем, захлебываясь от сожаления.

Я говорила не останавливаясь, покинутая даже своей гордостью.

Я рассказала ей о том, как меня, точно осенний лист, подхватило и понесло теплым ветром, сопротивляться которому я была не в силах.

Я каждый день почти безостановочно плакала с девяти утра до шести вечера, а потом пыталась прийти в себя, чтобы предстать перед Карло.

В конце концов в самый обычный четверг в пятнадцать минут шестого его голос в телефонной трубке обжег меня, как ледяное мороженое.

– Как поживаешь? Встретимся сегодня? – поинтересовался он, даже не подозревая о том, что я к тому времени уже покрылась ржавчиной, как металлическая труба в воде.

Я выдавила из себя нечто похожее на «да». Наверное, мне хотелось казаться сердитой или недовольной, но вскоре я заметила, что просто счастлива.

Все началось заново: Анджела прочитала это у меня на лице, когда я повесила трубку и повернулась к ней.

– Виола, может, ты все-таки еще подумаешь над тем, что ты делаешь?

– Да не переживай, это всего лишь игра! Только секс и больше ничего.

Одна и та же ложь звучит по-разному – для того, кто лжет, и для всех остальных.

Только тут я наконец поняла, как это бывает, когда ввязываешься в историю, которую не можешь контролировать. Лишь только осознав, какой вред ты нанесла любимым людям, начинаешь по-настоящему себя винить.

В тот день я продала картину на джутовом холсте, написанную акриловыми красками в смешанной технике. На ней был изображен город, залитый водой, как Венеция, проникнутый атмосферой покоя и ожидания. На первом плане из узкой улочки на площадь вырывался луч света, заставляя играть красками окрестные здания.

Мастерство автора читалось в умелой работе со светом, с полутонами, создававшими объем, с прорисовкой отражения на воде.

Мне понравилась фотографическая точность этого рисунка и его тональность – все оттенки голубого, от сероватого до лазурного, и белый.

Я стояла и любовалась этой работой. Ко мне подошла низенькая, пухленькая синьора в очках, которые делали ее глаза неправдоподобно огромными, и спросила:

– Что здесь изображено?

– Равновесие.

Если бы мне не удалось его обрести, я бы потратила остаток жизни на его поиски.