Юбка - Олег Нестеров

– Паранойя не у меня. И к тому же я не дебил, чтоб со мной говорить тем языком, на котором вещает «Народный радиоприемник 301».[18]

– У тебя есть право его не слушать.

– Зигги! Шахт подал в отставку! Ты хоть понимаешь, что начинается! За ним стоял весь Рур, ведь он договаривался и с Сити, и с Уолл-стрит. Теперь для Германии один путь – изоляция. И война.

– Какая война, что ты мелешь!! Из-за чего? Всего-навсего уволился этот профессор с внешностью из комиксов. Вор твой Шахт. Он в слугах у Монтегю Норманна![19]

– Шахт был единственный там, наверху, кто постоянно предостерегал Гитлера о том, что любой незначительный конфликт втянет мир в войну. Так говорят. И пока он рулил экономикой, можно было еще на что-то надеяться.

– Говорят, Макс, многое.

– Зигги, это еще не все. Ты хоть знаешь, что в ноябре Гитлер проводил секретное совещание с главными редакторами Berliner Morgenpost и Deutscher Verlag?

– Ну и что? Эти хоть еще пишут по-человечески, только их и можно читать.

Макс достал какую-то бумажку.

– Гитлер им признался, что лишь «обстоятельства заставляли его в течение десятилетий говорить только о мире», – стал зачитывать он. – «И лишь только подчеркивая волю немцев к миру», он мог «завоевывать пядь за пядью для немецкого народа свободу и давать ему оружие, необходимое для следующего шага». – Макс поднял вверх указательный палец. – Теперь самое интересное: «И теперь подобная пропаганда мира имеет нежелательные стороны – в умах людей может закрепиться, что нынешний режим решил сохранить мир при любых обстоятельствах».

– А что, разве не так? – встревожился Эрик.

– Твой дорогой Гитлер, – Макс почему-то посмотрел на Лени, – сказал, что теперь необходимо «перенастроить народ». И без спешки объяснить ему, что есть вещи, которые, «если их нельзя добиться мирными средствами, должны быть достигнуты силой».

Все замолчали.

– Петушок докукарекается. Недолго ему осталось. Рейхсвер его уже приговорил, – отстучал свои послания Георг, – там это и не особо скрывают теперь, говорят почти в открытую.

– А мне не нравится, что вокруг Берлина выросли эти ужасные казармы, – сказал Эрик. – К чему это все? Еще год назад их ведь не было!

– Дорогой мой, заводы уже производят по пятьсот истребителей в месяц и столько же бомбардировщиков. Нужно же где-то жить тем, кто их делает, – Георг заговорил с ним, как учитель. – В этом году я был на выставке в Автомобильном салоне: на каждые пять военных грузовиков у нас теперь приходится один гражданский автомобиль.

Появился Хьюберт.

– О, я, кажется, пропускаю самое интересное!

– Парни, вас послушать – с ума сойдешь, – нахмурилась Лени. – Здесь самое место, чтоб о политике спорить!

– Идите тогда с Зигги потанцуйте, – Эрик уже выбирал себе жертву на танцполе. – Он места себе не находит целый вечер.

Столики вокруг стояли почти пустые – весь клуб ходил ходуном под зажигательную свинг-обработку «Хорста Весселя». Это была еще одна причина популярности оркестра Тедди Штауфера в Германии. Помимо совсем уже выходящих из-под контроля танцевальных пируэтов, весь зал еще и пел хором. Эффект был неожиданный.

– Танцевальная версия неплохо звучит, – заметил Хьюберт. – Значительно лучше оригинала.

– Ты наверняка за всю свою жизнь не видел столько девичьих трусов, – сочувственно сказал Макс.

– Плесень, – хмуро поставил всему увиденному диагноз Георг.

– В следующий раз можно сходить в отель «Император», – Эрик был доволен реакцией друзей на происходящее. – Там вообще с ума сойдете. Представьте – мужчина в два центнера весом за барабанами, в самом центре сцены, управляет своим оркестром, который скромно сидит по бокам, и при этом сей пончик без конца выбегает вперед, совершая воздушные прыжки и садясь на шпагат. У него и прозвище смешное – Gummiball.[20]

– А как его зовут? – поинтересовалась Лени.

– Курт Видман. Но он хочет взять себе псевдоним Билли Блэкмор. У него есть один номер, под который можно любую соблазнить. Называется Haben sie schön man im Dunkel geküßt?.[21]Они всегда его играют в темноте, и мужчины при этом постоянно кричат, чтобы те сильно не спешили.

– Лени, я привез тебе мебель, – сказал Хьюберт. Он здесь явно мучался.

– Опять? В общей сложности я за этот год практически не спала месяц – разглядывая по ночам все твои варианты. Хьюберт, может быть, сделаем паузу, пока я не закончу фильм?

– Я привез к тебе еще и две картины.

– О, вот за это спасибо, тут мы почти всегда совпадаем.

– Наверняка там голые мужики, – предположил Эрик.

– Пора бы уже тебе повзрослеть, дружок. Иди лучше потанцуй. Видишь брюнетку с короткой стрижкой? Она глаз с тебя не сводит.

– Лени, это трансвестит, – смущенно заметил Хьюберт.

В машину погрузились уже совсем поздно.

– Ну что, Эрик, какой пароль ты сегодня придумал для ваших… Бранденбургских теней? – спросила Лени. – Или у вас «игуана» как годовой абонемент?

– Сегодня без зрителей. Вас с Хьюбертом будет достаточно, – сказал Вальтер.

Эрик не мог успокоиться. Его увезли от самого сладкого, и от переполняемых чувств он даже запел:

Kurze Haare, große Ohren,

So war die HJ geboren!

Lange Haare, Tangoschritt —

Da kommt die HJ nicht mit! Oho,oho!

Und man hört’s an jeder Eck’ —

«Die HJ muß wieder weg»![22]

– Это еще что за чушь? – не выдержала Лени.

– А это куплеты свингующих козляток на мотив шлягера Hofkonzert im Hinterhaus,[23]– довольно ответил Эрик.