Путь хунвейбина - Дмитрий Жвания

Правда, один паренек из компании Рауша работал с нами, анархо-коммунистами, а точнее, ходил со мной распространять «Черное знамя» к проходным заводов.

Мы старались доказать разбуженным перестройкой обывателям и средствам массовой информации, что анархизм – это не «Цыпленок жареный», а освобождение личности и коллективный свободный труд, то есть настоящий коммунизм. А Петя и его друзья, наоборот, преподносили им образы «Свадьбы в Малиновке». У Рауша была даже какая-то теория, что нужно не разрушать стереотип, а использовать его. И обыватели, и журналисты из-за лености мысли не любят «зрить в корень», им легче было воспринимать за анархизм то, что предлагали экзотические персонажи со сквотов.

Все привыкли, что «Анархия – мать порядка!». Причем тут рабочее самоуправление, захваты предприятий, «планирование экономики снизу», какие-то вольные советы? Свободный коммунизм – это что-то слишком странное, тяжелое для понимания. Мы же знаем, что коммунизм – привел в Россию в тупик, в то время, как весь цивилизованный мир двигался в другом направлении! Вот почитайте, что пишут в «Смене» и «Огоньке»! Только внедрение рынка и разрешение частной собственности вернет нас в цивилизованный мир. А вы о свободном коммунизме! Что это такое! Коммунизм - это ГУЛАГ. Вот и Солженицын пишет… Словом, пробить интеллигентские обывательские предрассудки было очень тяжело.

Но, наверное, в анархизме действительно есть что-то такое, что привлекает сумасбродов. Слабость анархизма в его элитарности, что ли. Воспринять призыв к свободе способны даже обезьяны. А вот для того чтобы понять, что свобода опирается на ответственность каждого из нас, нужны мозги. Неслучайно, что в XX веке некоторые анархисты превратились в фашистов. Последовательное развертывание анархистской философемы заканчивается элитарностью, с которой начинается революционный фашизм. Радикальные анархисты предлагают выбирать: свобода или смерть. Но если выбор обозначен столь жестко, то свобода превращается в удел героев, «живущих рискуя».

Забегая вперед, скажу, что я тоже не избежал соблазна причислить себя к контрэлите, которая «понимает жизнь как задание», для которой «свобода – испытание». Меня вдохновляли идеи Хосе Антонио Примо де Риверы и программа Бенито Муссолини до похода на Рим. Но подробнее об этом чуть позже.

Другая часть анархистов, в основном - в провинции, в Саратове, на Урале, занялась экологическими делами. Они ездили пикетировать атомные станции, свалки химических отбросов. Это благое дело. Но оно не для меня. Бороться за спасение окружающей среды, не поднимая вопроса, в чем социальная причина ее загрязнения, значит, вольно или невольно быть сторонником «доброго», «цивилизованного» капитализма.

Третья часть анархистов, реформисты, стали обслуживать профсоюзный истеблишмент, а потом и сами стали ведущими фигурами этого истеблишмента. Это произошло с московской группой «Община». Харьковские анархисты активно сотрудничали с либералами, а толстожопый ненавистник однополой любви Рассоха стал местным депутатом от какой-то украинской либеральной партии.

Короче, в анархистской среде, в этой несвежей тусовке хиппи, экологов и сквотеров, я со своим «рабочизмом» чувствовал себя чужым. Да, я один из первых анархистов перестроечной поры, но ведь не повесишь на себя объявление: «Я - заслуженный анархист!». Все считали, что настоящие анархисты – это те самые несвежие персонажи со сквотов. Благо, они полностью соответствовали обывательским представлениям об анархистах: папахи, кирзачи, черные знамена с золотой бахромой…

Кстати, на черных знаменах Пети Рауша была изображена птица Феникс – символ, понятный только Пети. По его мысли, анархизм, как птица Феникс, возродился из пепла! Мистическая птица была срисована с пачки болгарских сигарет «Феникс». А в конце 80-х табак оказался в дефиците, в табачные магазины выстраивались огромные очереди, курильщики перекрывали Невский проспект. Поэтому многие, видя знамена с фениксом, принимали Петю и его товарищей за сообщество рассерженных курильщиков, требующих болгарских сигарет. Другие принимали Феникса за орла, пусть не двуглавого, и думали, что Рауш и его друзья - монархисты-черносотенцы. Но Петя с презрением отвергал все предложения отказаться от феникса и золотой бахромы. Короче, «свадьба в Малиновке» продолжалась, только вот я чувствовал себя на этой свадьбе случайным гостем.

Я видел, что расширение анархистского движения привело к его деградации… Дело не во внешности новых адептов. Я сам одевался и стригся как настоящий маргинал. Вот каким меня запомнил первый перестроечный эсер, а теперь серьезный историк Ярослав Леонтьев:

«Дима Жвания - один из колоритнейших неформалов Ленинграда/Санкт-Петербурга начала 90-х годов. Это - личность настолько же легендарная, насколько и одиозная. Внешне он чем-то напоминал мне Константина Кинчева, во всяком случае, на голове у него был такой же панковский прикид. Ходил он в чёрной рубашке с завязанным пионерским галстуком. Словом, левак из леваков. Если в Москве столь же известными персонажами стали несколько позже Дима Костенко и Лёша Цветков, то в Питере их черты соединял в себе Дима Жвания» (От последних диссидентов к первым неформалам/ http://www.igrunov.ru/vin/vchk-vin-nhistor/remen/1123240766.html ).

Только кофта у меня была не черной, а красной (мама привезла с дальнего Востока), а вот шейным платок был черным. В черной рубахе я ходил потом, будучи председателем питерского отделения НБП.

С анархистской тусовкой я не хотел иметь ничего общего, но от анархизма я отошел не из-за деградации движения. Скорее она, деградация, создала нужный фон для этого отхода.

Постепенно я разочаровывался и в анархистской программе. Не в анархистском идеале, а именно в программе борьбы за этот идеал! Мы агитировали рабочих, некоторые рабочие были не прочь с нами побеседовать.

- Вот вы говорите, что советская система – это плохо, и частная собственность, как на Западе, это плохо. А что тогда вы предлагаете?

- Рабочее самоуправление.

- У нас есть СТК, но он ничего не решает.

- Нужно контролировать деятельность СТК, пусть он регулярно отчитывается перед рабочим коллективом, а лучше – разгоните продажные СТК, и выберите рабочие комитеты.

- Положим. Но как будет осуществляться управление экономикой в масштабах страны?

- На съездах производителей будет вырабатываться общий производственный план.

- А кто будет следить за его исполнением?

- Сами рабочие. Нужно чтобы делегаты постоянно отчитывались перед рабочими коллективами, а если они не будут справляться, их рабочие их переизберут. Нужна выборность и сменяемость делегатов в любое время.

- Эдак мы только и будем делать, что заседать. А работать-то когда? Нет, ребята, без управленцев нельзя.

- Но их нужно контролировать.

- А то будет контролером над контролерами?

Кроме того, рабочих, но и всех, кто с нами общался, возникал вопрос, что будет с ядерным оружием? Кто его будет контролировать? А что делать, если революция победит только в России? Как обойтись без государства, пока революция не победит во всем мире?