Жизнь после жизни - Кейт Аткинсон

— Я скучаю по нашему папе.

— Я тоже, милая, — сказала Сильви. — Ну, не грусти, сходи за остальными, пусть моют руки.

Под Рождество Сильви собрала для Хью объемистую посылку: обязательные носки и перчатки, связанный Памелой шарф невообразимой длины, а в качестве альтернативы — двухслойное кашне из тонкой шерсти, собственноручно связанное Сильви и окропленное ее любимыми духами, «Ла Роз Жакмино», чтобы муж вспоминал о доме. В ее воображении Хью, доблестный рыцарь, надевал это кашне под доспехи, перед тем как в бою защитить честь прекрасной дамы. Грезы о рыцарстве сами по себе согревали душу, отгоняя темные мысли. Как-то в ветреную пору они отправились с детьми на выходные в Бродстерс; для тепла они надели гетры, безрукавки и вязаные шлемы; по воде до слуха доносился грохот артиллерийской канонады.

В рождественскую посылку положили также кекс с изюмом, испеченный миссис Гловер, жестянку слегка кривобоких мятных пастилок, приготовленных Памелой, сигареты, бутылку хорошего солодового виски и томик стихов — антологию английской поэзии, большей частью пасторальной, не вызывающей слишком сильных переживаний, — а вдобавок маленькую поделку Мориса (самолетик, вырезанный из пробкового дерева) и рисунок Урсулы: синее небо, зеленая трава и с трудом угадываемая собака. «Боцман», — на всякий случай вывела Сильви по верхнему краю. Дошла ли до Хью эта посылка, она не знала.

Рождество получилось безрадостным. К ним приехала Иззи, которая без умолку трещала ни о чем (точнее, о себе), а потом объявила, что записалась в Добровольческий медицинский отряд и сразу после праздников отбывает во Францию.

— Но, Иззи, — возразила Сильви, — ты же не умеешь ни ухаживать за ранеными, ни стряпать, ни печатать на машинке — ничего путного.

Укор прозвучал более резко, чем ей хотелось, но Иззи, этой кукушке, все было нипочем. («Вертихвостка», — вынесла свой вердикт миссис Гловер.)

— Коли так, — сказала Бриджет, узнав, что Иззи будет служить милосердию, — мы в этой войне и до Великого поста не дотянем.

О своем ребенке Иззи не обмолвилась ни словом. Его усыновили какие-то немцы; по расчетам Сильви, он считался гражданином Германии. Даже странно: немногим младше Урсулы — и уже, по официальным меркам, враг.

Перед Новым годом все дети, один за другим, слегли с ветрянкой. Когда на лице у Памелы проступила первая оспинка, Иззи ближайшим поездом укатила в Лондон. Вот тебе и Флоренс Найтингейл, с досадой сказала Сильви, обращаясь к Бриджет.

Урсула, со своими коротковатыми, неловкими пальчиками, тоже не осталась в стороне от всеобщей страсти к вязанию. На Рождество она получила в подарок французский набор для рукоделия в форме деревянной куклы по имени La Reine Solange; Сильви объяснила, что это означает «королева Соланж», хотя и «сомневалась» в существовании такой исторической фигуры. Королева Соланж была раскрашена в королевские цвета, а на голове у нее красовалась затейливая корона, сквозь которую пропускались шерстяные нити. Урсула оказалась образцовой подданной и все свободное время, которого у нее было хоть отбавляй, посвящала вязанию длинных кривых полос, из которых потом свивала салфетки и кособокие грелки на чайник. («А дырочки где же? Для носика, для ручки?» — недоумевала Бриджет.)

— Чудесно, милая, — хвалила Сильви, разглядывая салфетку, которая лениво, будто спросонья, разматывалась у нее в руках. — Без ученья нет уменья, запомни.

— Ужин на столе!

Урсула не откликалась. Сидя на кровати, она сосредоточенно прислуживала ее величеству королеве Соланж — пропускала пряжу сквозь корону. «Не выбрасывать же», — сказала Сильви про эту ветхую, с узелками, бежевую шерсть.

Морису пришла пора возвращаться в школу, но из-за ветрянки он задержался дома и переносил болезнь тяжелее, чем все остальные: щеки у него до сих пор оставались рябыми, будто их поклевали птицы.

— Еще с недельку посидите дома, молодой человек, — сказал ему доктор Феллоуз, но в глазах Урсулы старший брат был здоров как бык.

Он метался из комнаты в комнату, томясь от скуки, словно тигр в неволе. Найдя под кроватью домашнюю туфельку Урсулы, стал гонять ее, как футбольный мяч. Потом схватил любимую вещицу Памелы — китайскую статуэтку, изображавшую даму в кринолинах, — и подбросил к потолку, да так, что фигурка с тревожным «дзинь» ударилась о матовое стекло люстры. Выронив из рук вязанье, Урсула в ужасе зажала рот ладошками. Дама в кринолинах мягко приземлилась на стеганое атласное одеяло Памелы, но Морис уже успел схватить оставшуюся без присмотра деревянную королеву и стал кружить с ней по комнате, изображая из нее самолет. Урсула провожала глазами королеву Соланж, за которой тонким хвостиком развевалась торчащая изнутри шерстяная нить.

И тут Морис совершил самый отвратительный поступок. Он распахнул мансардное оконце и, впустив в комнату незваный холод, швырнул деревянную королеву во враждебный мрак.

Урсула без промедления подтащила к окошку стул, забралась на него и высунулась наружу. В омуте света, падавшего из окна, ей удалось разглядеть королеву Соланж, которая застряла в шиферном желобе между двумя скатами крыши.

А Морис уже стал индейцем: с воинственным кличем он прыгал с кровати на кровать.

— Кому сказано — ужин на столе! — более настойчиво прокричала Бриджет с нижней лестничной площадки.

Урсуле было не до них; ее храброе сердечко стучало как молот, когда она протискивалась сквозь мансардное оконце (задача не из легких), твердо решив спасти свою повелительницу. Не успела она поставить ноги в тапочках на обледенелый шифер, как опора заскользила прочь. Со слабым криком Урсула потянулась к вязальной королеве, проносясь мимо, словно на санках, только без санок. Заграждения на крыше не было; ничто не смогло затормозить спуск, и Урсула, разогнавшись, вылетела в объятия черных крыльев ночи. С ощущением стремительности, почти радости, она упала в бездонный воздух — и все закончилось.

Наступила темнота.