Рыба - любовь - Дидье ван Ковелер

Беатриса на ходу протянула руку, закрыла дверь и шепнула:

— Астрид диктует мемуары!

Поднялась на две ступеньки в конце коридора и вошла в кухню, где пахло горелым. На плите пыхтела скороварка. Беатриса развернула сверток и присвистнула:

— Надо было тебе сказать, чтобы взял побольше. Ну ладно, это не так уж важно.

Она взглянула на часы, всплеснула руками и кинулась к блюду с картошкой на столе.

— Прочитаешь, что тут у меня написано? А я проверю, все ли положила.

Я нагнулся к ее переднику и стал расшифровывать текст, еле различимый после многочисленных стирок:

Бери картофель, полкило,

Режь на кусочки споро.

— Уже порезала.

Теперь выкладывай его

Ты в блюдо из фарфора.

— А у меня из огнеупорного стекла. Это имеет значение?

— Ну еще бы, испортила такую рифму! — Я обнял ее за талию и поцеловал. Она меня оттолкнула.

— Давай, в духовку!

— Да она занята!

— Ах да, там пирог.

Я нагнулся и посмотрел через стекло.

— Слушай, а с чем пирог? Что там сверху?

— Камешки.

Я выпрямился.

— Ты печешь пироги с камнями?

Она объяснила, что мирабель у нее из компота, и она положит ее потом, а если печь тесто без ничего, оно вздуется, и она всегда кладет камешки, чтобы его примять. Беатриса вытащила пирог. Она забыла проложить тесто фольгой, и камешки утонули в нем. Сев друг напротив друга, мы стали выковыривать их вилками, они отскакивали в разные стороны и падали на пол. Мы молчали, немного смущенные тем, что произошло с нами прошлым вечером. Беатриса старалась выглядеть беззаботной, я деликатничал. В свист скороварки вплетались воспоминания Астрид.

— И далеко она продвинулась? — поинтересовался я, попробовав кусочек теста.

— Дошла до семнадцатого года. Уже двенадцать кассет наговорила, а я потом все это печатаю.

Беатриса заполнила образовавшиеся ямки мирабелью и облизала пальцы.

— У Астрид было девять братьев. Все как один лунатики. По ночам их снимали с деревьев. Их мать из-за этого рано умерла.

Она снова начала рассказывать, заглушая голос Астрид, и мне вдруг показалось, что время повернулось вспять и мы с Беатрисой вообще не расставались. Из всего семейства работала одна Астрид. С двенадцати лет в бакалейной лавке, и каждую ночь, в три часа, отправлялась на двуколке на рынок в Лилль, положив на колени револьвер. Когда мать слегла, Астрид принесла ей все свои сбережения, девять луидоров. Мать вызвала всех остальных детей и сказала: «Хочу оставить вам хоть что-то, прежде чем умру». И дала каждому по луидору. Но когда к ней подошла Астрид, она сказала ей в присутствии всей семьи: «Тебе я ничего не даю, я знаю — ты справишься».

Беатриса приминала ягоды обратной стороной ложки. Я слушал ее рассказ с удовольствием, с головой окунаясь в эти семейные истории. Казалось, она рассказывает легко, бездумно, а ведь сама была заложницей этого дома, своей семьи. Беатриса отворила дверь в глубине кухни и поманила меня рукой. Я вошел в теплицу, освещенную желтыми облучателями; в цементных кадках зеленели диковинные растения. Я шел за Беатрисой, вдыхая запах теплой парниковой земли, а она, отводя листья, показывала мне плантации какао, сассапариля, заросли малины. Я впервые увидел голубые мхи, гигантские грибы, растения со смертельно ядовитым соком, которые изучал ее отец, их прислала ей Анита, атташе из посольства, и они прижились в теплице. Среди листвы виднелись ярко-красные, точь-в-точь как ее платье, цветы, и эта тишина, это тепличное тепло обволакивали меня.

Мы вернулись на кухню, и Беатриса устроила мне экскурсию по дому. Она говорила: столовая, моя ванная, моя комната. Ее комната ломилась от мачете, там-тамов, индейских масок, сарбаканов[7]. По стенам — фотографии девственных лесов, птиц, змей, на дорожном сундуке из темного дерева — банка с формалином, а в ней дохлая рыбина.

— Мой папа, — сказала она, показав на банку.

Я вздрогнул.

— Не понял.

— Когда нашли затонувшую пирогу, в ней оказалась одна из тех пираний, которые растерзали его. Анита прислала ее мне. Это все, что у меня от него осталось.

Она взяла банку и поднесла ее к свету.

— У отца нет могилы, будто он жив. Знаешь, им я ничего не сказала. Анита мне пишет до востребования. Иногда я думаю, лучше бы бабушка знала, что он умер… Но рыбину я хочу сохранить…

Она поставила банку обратно, и пиранья задвигалась в формалине. Беатриса выглядела такой беспомощной, покорной. Она оглядела ржавые дротики, фотографии, книги об индейцах.

— Когда-нибудь я поеду туда, — сказала она детским дрожащим голоском.

Я прижал ее к себе, словно мои несостоявшиеся путешествия, мои мечты о дальних странах могли ей помочь. Она высвободилась из моих объятий и показала мне на карте, где путешествовал ее отец, это были земли яномами, тех самых индейцев, которые выбрали его своим вождем; потом прочертила пальцем маршрут его последней экспедиции — от реки Сиапа до реки Мавака. Он искал путь от одной реки к другой, о котором бразильцы так много писали в книгах, но в XVIII веке он был утерян. Его использовали сборщики сассапариля. Она сунула мне в руки яномами-французский словарь, подарок Аниты, составленный ее отцом и написанный от руки, по которому она выучила язык этого племени. Потом вытащила из ящика листок с тарифами на авиабилеты, иностранную валюту и список лекарств, необходимых в поездке.

— Видишь, дело было только за тобой, — сказала она.

— За мной?

Она закрыла глаза, нахмурилась.

— Я не поеду туда одна.

В дверь позвонили, она выскочила в коридор, сбежала по лестнице. Я спустился за ней.

— Переверните кассету, — вопила Астрид.

Беатриса знаком попросила меня открыть дверь и вернулась в гостиную переворачивать кассету. Я приоткрыл дверь. У порога стоял высокий сутулый бледный мужчина в черных очках, держа руки за спиной.

— Вы кто, мсье? — спросил я.

— Добрый день, мсье, — ответил он.

И замолчал. Появилась Беатриса.

— Это кто? — спросил у нее мужчина. — Террорист?

Он снял перчатки, пригладил рукой седеющие волосы и отдал мне свое пальто.

— Профессор Дрейфусс, урожденный Гиммлер, — отрекомендовался он. — А где Жанна?

— Сейчас выйдет, она еще не готова, — сказала Беатриса.

— Уж тридцать лет прошло, а она все не готова, — заметил он, оборачиваясь ко мне. — А чем нас сегодня потчуют?