Последнее прощай - Фиона Лукас

Анна.

Он назвал ее имя, но в голосе не было привычных мягкости, тепла и тени улыбки. Он просто повторил слово, которое ему ни о чем не говорило. У Анны было ощущение, будто кто-то вылил на нее ведро ледяной воды.

«О господи, что я делаю?»

Она завершила вызов, отбросила телефон, соскочила с дивана и замерла, вжавшись в стену на другом конце комнаты. Ее разбирала дрожь. Она отвернулась, чтобы не смотреть на дисплей, и оказалась лицом к лицу с сервантом. Решительным движением руки она распахнула одну створку, за которой обнаружилось несколько успевших запылиться бутылок виски. Виски Спенсера. Она вытащила бокал и, минуя «Хайленд-Парк», потянулась к бутылке «Лагавулина». Ей хотелось выпить чего-нибудь обжигающего, с крепкими, глубокими нотками. Она наполнила бокал до половины и, залпом его осушив, поморщилась.

Допивая второй бокал, она уже была не в таком предобморочном состоянии, как полчаса назад. В ней проснулся философ. Произошедшее она воспринимала теперь несколько иначе. Настолько, что добралась до телефона, взяла его и снова набрала тот же номер.

В этот раз не было даже механического голоса автоответчика — лишь неуверенная тишина.

— Прошу прощения. Я знаю… — заговорила она, надеясь, что слова звучат более-менее разборчиво.

Затем, когда ответом ей стало только тихое бормотание, она добавила:

— Я знаю, что вы не он… вы не Спенсер, — она снова запнулась, подавляя кашлем подкравшийся всхлип от уже повторно настигшего ее осознания правды, какой бы нелепой она ни казалась. — Мне просто хотелось извиниться. За то, что потревожила посреди ночи, — уже дважды! — болтаю всякое, будто я сумасшедшая.

В трубке снова раздалось бормотание. Однако за ним, казалось, скрывалась легкая тень улыбки.

— Я не сумасшедшая. Я просто… просто…

Мужчина тяжело вздохнул.

— Я не знаю, кто я, — еле слышно договорила она.

Повисла пауза, и Анне даже почудилось, что сейчас все вообще заглохнет. Эта тишина, эта заминка в разговоре, возможно, просто мираж, а на самом же деле там никого и не было. Но вот до нее донесся легкий вдох — собеседник приготовился что-то сказать.

— Вы не сумасшедшая, — произнес он.

Его голос звучал глубоко, тепло и твердо. Анна сомневалась в справедливости его слов, но ей ужасно захотелось ему довериться. Реальность давно уже потеряла для нее ясность.

— Откуда вам знать? В конце концов, вы просто незнакомец, с которым я говорю посреди ночи.

— Жизнь… не всегда проста, — неуверенно отвечал он.

На том конце линии тщательно подбирали слова. И нет, не потому, что у того человека были проблемы с общением, едва ли. У нее возникло чувство, что этот мужчина в принципе очень внимателен к словам, всегда их взвешивает и использует весьма экономно.

— Иногда случаются вещи… которые ты никак не мог предвидеть. И когда они происходят, то это выбивает тебя из колеи, переворачивает все с ног на голову, и жизнь может резко свернуть в другом направлении.

У Анны перехватило дыхание. Как он узнал? Что за чертовщина? Точно он заглянул к ней в голову и прочел все то, что она мыслила и чувствовала, но никогда никому не рассказывала.

— И когда жизнь внезапно и неожиданно меняется, — продолжал он, — мы горюем о том, что уже прошло и больше никогда не повторится. Это очень по-человечески.

Звучало все весьма логично и оттого достаточно убедительно. Конечно могло оказаться, что он просто выдавал то, что она хотела услышать, чтобы утешить названивавшую истеричку, и тем не менее в его словах была истина. Ясное понимание того, о чем он говорил.

«А вы — человек?» — хотелось спросить ей, но она уже вывалила на него столько глупостей; это явно был бы перебор. Так что, проглотив свой вопрос, она решила сменить пластинку:

— Спасибо вам, — прошептала она. — И простите… я больше не буду звонить, — а затем, посчитав, что рискует показаться грубой, добавила: — Доброй ночи.

Последовала недолгая пауза, будто он обдумывал ее слова.

— Доброй ночи… Анна.

И он пропал, отключенный привычным прикосновением ее большого пальца к экрану телефона. «Доброй ночи, Анна». Она не услышала той особенной улыбки, которая посвящалась ей одной. И все же в этом было что-то знакомое. Вот только она никак не могла разгадать.