Красный свет - Максим Кантор

Мы спустились с Еленой в гостиничный ресторан. Молодой летчик ждал нас, он встал из-за стола, протянул мне руку.

– О чем беседуете на этот раз? – деликатно спросил Йорг.

– Мы с вашей матерью спорим: что возникло прежде – корабли или капитаны.

– Ах, Эрнст, – засмеялся Йорг, – я знаю теперь только одно судно: мой собственный воздушный корабль! Хотите, расскажу про мотор и крылья?

Я взял нетронутую юношей рюмку рейнского, выпил.

– Ваша мать считает, что Гитлер ведет нас к войне.

– Война уже идет… А мать переживает за сына.

– Вы согласны, что скоро большая война?

– Об этом все говорят! – крикнула Елена и махнула кельнеру. – Даже мой парикмахер это знает.

– И что говорит парикмахер?

– Всеобщая воинская повинность… Призвали его сыновей… Он пытался возражать, ведь мой парикмахер – пацифист. Но сыновей призвали, а ему пригрозили. Вермахт – это вам не рейхсвер! Парикмахер боится, что сыновей пошлют на фронт. И кто-то все это организовал.

– Полагаете, Гитлер?

– А кто же? Уверена, что Гитлер! Мясник! Черт! Да, ставьте на стол. – Это уже кельнеру.

Кельнер принес все как обычно: ростбиф, графин белого. Я налил себе новую рюмку рейнского и налил ей. – Он всех нас втянет в историю, этот ефрейтор!

Я сказал так:

– Помните время, когда ваш сын увлекался русскими художниками? – Йорг и Елена засмеялись. – Помните, мы считали, что эти художники – герои, глашатаи нового? Спросите себя: где художники теперь, что они делают? Ответ прост: ничего не делают. Ваш кумир Явленский пишет дряблые картинки, о фон Веревкиной ни слуху ни духу, Малевич умер пару лет назад, даже не сделав попытки вступить в конфликт с властью, Ларионов и Гончарова доживают свой век французскими рантье… Кто-нибудь из них хоть единой линией, хоть кляксой выказал свободную волю? Восстал против красного террора и произвола? Что же вы молчите? Или думаете, что в остальном мире иначе? Распространена легенда, будто художникам заткнули рот. Мы, как вы знаете, организовали выставку «Дегенеративное искусство» – показали широкой публике, на что способны ваши кумиры. Я сам комплектовал экспонаты.

– И что же? – спросил Йорг.

– Гитлер никому не затыкал рот. Художникам просто нечего было сказать. Совсем нечего. Если бы было иначе – их бы никто не остановил. Вот, поглядите, пока ваши былые кумиры, – я посмотрел с улыбкой на Йорга, – рисовали квадратики и полоски, что происходило в мире… Творцы рисовали квадратики – ах, как радикально! Стремительно художники формировали сознание мира! На несколько дней интеллектуалы оказались интереснее генерала пехоты, который работал в рейхсвере со скучными картами. Художники сидели в кабаре и рисовали на салфетках вдохновенные загогулины, они пили крепкие напитки, кричали, блевали, икали, стрелялись и врали. Генерал же скучно делал свое дело, и его дело оказалось важнее рисования квадратиков. И знаете, почему произошло так, а не иначе?

– Мы слушаем вас, – сказала Елена.

– Потому что художники боялись говорить о главном. Самое главное они оставили генералам. Художник-авангардист трусоват по своей природе: он знает, что серьезные вещи лучше не трогать. Железная империя Бисмарка воспитала великих солдат, возможно лучших в мире. Они пришли с войны с 1919-м, сегодня стали генералами. Ни художник, ни Гитлер им сообщить ничего не могли. Полагаете, ефрейтор Гитлер может нечто важное сообщить генералам? Те, кто пойдет в бой завтра, уже воевали вчера. Они выйдут на то же поле, в тех же сапогах, в той же шинели, с теми же штабными картами. Поведут за собой тех самых пехотинцев, которых поднимали в атаку прежде. Таких ветеранов – десятки тысяч.

– Вы не преувеличиваете? – Она мазала ростбиф горчицей.