Пока ненависть не разлучила нас - Тьерри Коэн

— Ты преувеличиваешь. Да, в отдельных школах были скандалы, но не больше. И потом ты изображаешь мусульман как монолит, действующий в рамках единой логики. И вообще ты скатился к расизму.

На протяжении последнего десятка лет количество историй, свидетельствующих, что французское общество отказывается защищать свои ценности, явно умножилось, и пессимисты, потрясая ими, бьют тревогу. В 2002 году появился коллективный труд «Территории, утраченные республикой», где массового читателя знакомят с проблемой, которую мы, евреи, давно предчувствовали. И надо сказать, что каждое посягательство на республику, эту стену, воздвигнутую между варварством и законом, тревожит нашу общину, мы считаем их симптомами, говорящими, что Франция прогибается под давлением фанатиков-мусульман.

— Французы уже не знают, кто они такие и куда движутся, — снова заговорил Мишель. — Правящая элита демонстрирует свое бессилие и… коррумпированность сверху донизу. Здесь любой растекается лужей дерьма перед тем, кто орет громче.

Филиппики друга я знал наизусть, потому что слышал их не первый раз, но это было не его личное мнение, а мнение общины. Должен сказать, что Мишель высказывался еще довольно мягко, были и другие высказывания, куда радикальнее. В общем, я ему особенно не возражал. Я перестал понимать, на чьей стороне истина. Зато понимал отчетливо, что в обществе царит смятение, питаемое подозрительностью и взаимным страхом. Страхом перед «чужим», которого ты не понимаешь и не знаешь.

— Французы не знают ничего ни про себя, ни про нас, — сказал я. — Директор этой ресторанной сети распинался по радио перед микрофоном о необходимости широко мыслить и быть открытым, чувствуя себя новоявленным пророком. Еще он пел, что в рестораны с халяльным мясом будут ходить как мусульмане, так и евреи. Они будут там встречаться и общаться. Идиот толковал о широте взглядов, но не подозревал, что мы едим кошерное, а не халяльное.

— А ты заметил, что теперь политик, журналист или общественный деятель, начиная говорить о мусульманах, непременно заговорит потом о евреях. Если в школах запрещают хиджаб, тут же возникает гонение и на кипу. Если отказываются от халяльной еды, то отказываются и от кошерной. Но евреи никогда не требовали узаконить кипу или кошерное.

Похоже, действительно французы — власти в первую очередь — растерялись. Они хотят угодить всем, чтобы не прослыть ни расистами, ни антисемитами, но не знают, на какой шаг имеют право и что должны внедрять в общественное, безрелигиозное пространство. В результате реагируют на мелочные жалобы, называя это гуманизмом и толерантностью, а что касается жизни общин, то довольствуются готовыми клише, сохраняя иллюзию, будто управляют ситуацией.

Я и сам нахожусь в немалой растерянности. Разменял пятый десяток и не знаю, чего мне ждать от этой страны, не знаю, на что могу надеяться здесь, на что претендовать. Я прекрасно помню, как по убеждению и сердечной склонности хотел стать французом, но по мере приближения к этой Франции, тем более неотчетливой и расплывчатой она становилась. Франция, о которой я мечтал, оказалась зыбкой иллюзией, навеянной прошлым. Или невоплощенной концепцией?

Многие из моих соплеменников думают точно так же, как я. Одни уезжают, другие голосуют за Национальный фронт, единственную партию, — если только ей верить — которая ратует за сильную страну. А остальные тоже, как я, больше ничего не знают.