Край навылет - Томас Пинчон

– Зачем это мне?

– На всякий случай.

– Чего случай.

– Ничего конкретного, просто чувство.

– Просто что, Хорст? – Она вглядывается. Выглядит вполне обычно. – Тебе с этим будет норм? При твоей нетерпимости ко вмятинам?

– О, стоимость кузовных работ, тебе, конечно, придется брать это на себя.

Что не означает, будто он все время пасется дома. Однажды вечером они с его неизменным спутником Джейком Пименто, который съехал с Бэттери-Парка на Мёрри-Хилл, устраивают всенощный загул с ватагой венчурных капиталистов из-за моря, новозаинтересованных в редких землях, которые Хорст посредством СЧВ определил как следующий горячий товар, и Максин решает заночевать у родителей с мальчишками.

Падает она рано, однако все время просыпается. Фрагменты снов, закольцованные, с которых невозможно съехать. Она смотрит в зеркало, за нею появляется лицо, ее собственное, но исполненное злых намерений. Всю ночь эти виньетки всякий раз неустанно отправляют ее в вибрирующую пустоту сердца. В некой точке, хватит. Бормоча, она выкатывается из-под влажных простыней. Вверх и вниз по верхнему Бродуэю кто-то рассекает на машине, чей рожок играет первые восемь тактов темы Нино Рота из «Крестного отца». Снова и снова. Такое бывает раз в год, и сегодня, очевидно, та самая ночь.

Максин принимается рыскать по квартире. Мальчишки сложены штабелем на двухэтажной кровати, дверь приоткрыта, ей нравится думать – ради нее, зная, что настанет такой день, когда она будет заперта и придется стучаться. Кабинет Эрни, который он делит со стиралкой и сушилкой, антикварный «Яблочный» монитор с ЭЛТ[129]на столе, оставленный включенным, в столовой музей Элейн с лампочками-долгожителями этой квартиры, каждая в своем выставочном пенопластовом патроне, подписана датами ввинчивания и перегорания. Лампочки «Сильвания» определенной эпохи, похоже, держались дольше всех.

Из телевизионной комнаты доносится какая-то музыка. Моцарт. У ящика, на этих отчаянных отрезках раннеутренних программ, она отыскивает Эрни, лицо его преображено свечением древнего «Тринитрона», смотрит малоизвестную, фактически никогда не бывшую в прокате версию «Дона Джованни» Братьев Маркс, с Ворчо в заглавной роли. Она входит босиком и на цыпочках, садится рядом с отцом на тахту. Там у него огромный пластиковый тазик попкорна, слишком крупный даже на двоих, который Эрни чуть погодя подталкивает к ней. На речитативе он ее просвещает.

– Коммендаторе они вырезали, поэтому нет ни Донны Анны, ни Дона Оттавио, и вот так, без убийства, это комедия. – Лепорелло исполняется как Чико, так и Арфо, один на репликах, другой на зрительных гэгах, Чико оттарабанивает «Арию-список», к примеру, пока Арфо бегает вокруг за Донной Эльвирой (Маргарет Дюмон в роли, для которой ее родили), щиплется, мацает и дудит в велосипедный рожок, а также впоследствии подбирает на арфе аккомпанемент к «Deh, vieni alla finestra»[130]. Мазетто – студийный баритон, который не Нелсон Эдди, Церлина – очень юная, переозвученная и более-чем-презентабельная Беатрис Пирсон, позднее сыгравшая другую инженю с фатальной предрасположенностью к мерзавцам, против Джона Гарфилда в «Силе зла» (1948).

Когда опера заканчивается, Эрни жмет на кнопку заглушки звука и разводит руками вместе с полужомом плечьми, как бас, вышедший на поклон.

– И как? Я впервые вижу, что ты высидела оперу.

– Не знаю, пап, должно быть, дело в обществе.

– Мальчишкам я ее тоже записал, это, похоже, будет по их части.

– Культурный обмен, я заметила, они тебя нынче убеждают играть в «Стальную броню».

– Лучше того мусора в телевизоре, на который вы с Брук пялились, когда я вас заставал.

– Ну, ты этих легавых шоу терпеть не мог. Если ловил нас, все выключал и оставлял без увольнительных.

– А они, типа, чем-то лучше стали? Куда девались частные сыщики, симпатичные преступники? потерялись во всей этой постшестидесятнической пропаганде, в бесконечном судебном преследовании и принудительном правоприменении, болонь болонь болонь. И с чего б нам не хотеть уберечь вас, девочек, от такого, предохранить ваш чувствительный разум? Смотри, сколько хорошего получилось. Твоя сестра – ликудник, ты гоняешься за бедными шмуками, которые лишь стараются за квартиру платить.

– Может, тогда телевидение и промывало мозги, но сегодня такого случиться не может. Интернет никто не контролирует.

– Ты серьезно? Тогда верь, пока еще можешь, Солнышко. Знаешь, откуда он взялся, этот твой онлайновый рай? Все еще в холодную войну началось, когда в мозговых центрах было полно гениев, которые разрабатывали ядерные сценарии. Атташе-кейсы и роговые оправы, по всему виду ученое здравомыслие, каждый день приходят на работу воображать способы, которыми закончится свет. У твоего интернета, тогда Министерство обороны его называло ДАРПАнетом[131], реальная первоначальная цель была – обеспечить выживание командования и управления США после ядерного обмена с Советами.

– Чего.

– Ну да, мысль была разместить достаточно узлов, чтобы, какой бы ни вышибло, они всегда б могли пересобрать некую сеть, связав между собой то, что осталось.

Здесь, в столице бессонницы, до рассвета еще не один час, и вот к чему может принести дрейфом невинные беседы отца с дочерью. Под этими окнами они слышат беззаконный звуковой пейзаж полночной улицы, ломка, вопли, транспортные выхлопы, нью-йоркский хохот, слишком громкий, слишком тривиальный, жмут на тормоза перед каким-нибудь выворачивающим наизнанку бздямом слишком запоздало. Когда Максин была маленькой, она считала этот еженощный гомон бедой, но слишком далекой и потому неважной, как сирены. Теперь же он всегда слишком близко, входит в сделку.

– А ты этими штуками в холодную войну вообще занимался, пап?

– По мне? Слишком техника. Но толпа из Бронксской Научной, с которой я тусил… Чокнутый Ейл Якобин, хороший пацан, мы с ним в центр, бывало, ездили, мелочишки себе сшибали, играя в пинг-понг. Поступил потом в МИТ[132], на работу устроился в Корпорацию РЭНД[133], переехал в Калифорнию, мы потеряли связь.

– Может, он и не работал в департаменте по взрыву-всего-мира.

– Я знаю, я критикан, подай на меня в суд. Там надо было быть, детка. Все теперь думают, что годы Айзенхауэра были такие изысканные, и миленькие, и скучные, но у всего тогда была цена, сразу под низом – чистый ужас. Полночь навеки. Если хоть на минуточку остановился задуматься, вот оно сразу, так легко во все это провалиться. Некоторые и проваливались. Кто-то сходил с ума, кто-то даже себя жизни лишал.