Арена - Никки Каллен

«Это дом Ордена Змеи; там жил человек, который был сыном смертной женщины и вампира, его звали Стивен Леви. Я очень люблю этот дом, знаю, где лежит ключ от него; у Стивена была дочь, Лисбет Леви, я сейчас сижу в её платье». Они прочитали и оцепенели от красоты и невозможности истории. Воздух наполнился запахами гвоздики, хвои и мандаринов, словно в Рождество. Потом Матье сказал: «не могу, пойду глинтвейн приготовлю, все будут? мне нужно подумать»; вернулся с подносом, на котором стоял глиняный кувшин и шесть глиняных кружек. Глинтвейн был из белого вина, с очень сладкими яблоками и кусочками апельсинов.

— Может быть, пока наш мост не готов, строится где-то в другой реальности — в этой мы побродим по городу? — предложил Джун. — Встанем рано утром, поедим в «Звёздной пыли» круассанов…

— Вишнёвый пирог, вишнёвый пирог и горячий шоколад! — закричал Джеймс. — Там подают горячий шоколад? — и посмотрел на Берилл. Она кивнула: «с корицей и сливками». — То что нужно, ещё свежий номер «Эсквайра»; вчера пришёл, возьму с собой.

— А потом пойдём в тот дом? Вы согласны, Берилл? Дом впустит нас?

Берилл пожала плечами. Дом ведь и вправду был живой. Как и весь город. Её город. Её сердце забилось: теперь у неё есть друзья, которым можно показать секреты и сокровища, с которыми можно бродить бесконечно, может быть, даже говорить о снах, о книгах, сидеть ночью на Краю, на пледе, и пить какао из термоса, и смотреть на луну. Ей захотелось, чтобы стеклянный или льняной мост никогда не построили; такими они были все красивыми. «Там библиотека, вам понравится; она как раз вся в красных тонах, даже рояль в ней красный; ванна как бассейн, выложена мозаикой, и зал, полный изображений святого Себастьяна», — когда Эрик прочитал это, то посмотрел на неё внимательно и ласково; они решили утром встретиться у дома Берилл. На выходе Эрик обнял её за плечи: «ты не останешься?»; она вскинула на него ресницы испуганно, точно её пригласили впервые на танец; руки его даже сквозь плащ были тяжёлыми и горячими, и сам он незнакомым — он выпил много вина, много курил и был совсем взрослым, чужим, будто незнакомой землёй; Берилл почувствовала себя очень хрупкой.

— Нет, — пробормотала она. — Нет… я…

Он сжал её крепко-крепко, словно это не она была вовсе, а какая-то оставленная далеко, давно близкая, знакомая, любимая; они стояли на пороге, наступила уже совсем ночь, и почему-то прожектора не горели, и люди не работали; точно сегодня все забыли про мост и отправились по домам, смотреть «Книжный магазин Блэка»; было темно-темно, и ветер шелестел в травах, и Большой город на том берегу казался морем, огромной чёрной бездной, больше ночи, сам космос. Потом он отпустил её, и она пошла сквозь траву и почувствовала вдруг: что-то не так, непривычно — ноги не намокли от росы; сняла балетки — пришлось сесть в траву, чтобы развязать ленты: Матье, инженер, закрутил на совесть; она засмеялась, вспоминая их улыбки, глаза, разгорячённые слова, кто как держит сигарету; и растрогалась: ей казалось, она влюблена в них во всех…

Утром она надела самое простое: белый, тонкий, будто из шёлка, свитер с коротеньким рукавом, белую пышную, рок-н-ролльную юбку и кольцо на новой цепочке; поколебалась и надела балетки; подумала: «ну вот, теперь чулки, колготки, носки подбирать — что-нибудь белое, розовое, оранжевое, бежевое, полосатое»; стояла и ждала их возле «Звёздной пыли», волновалась: а вдруг не придут; но они пришли — появились вместе с солнцем; они шли посреди улицы, все пятеро, как музыканты на съемке клипа — в ногу; и каждый уникален, прекрасен — созвездие, ювелирная коллекция; Эрик посредине — высокий, стройный, в приталенном чёрном итальянском пальто, в чёрной водолазке, джинсах, сапогах, мистер Дарси на скачках; слева от него — Джеймс, утренний цветок, пышная челка, в рубашке поло, в серых узких вельветовых брюках, в серой кепке, в сером пиджаке Конфедерации; справа — Матье, яркий, как орхидея, как девушка, которая осталась с вечеринки ночевать у парня, совершенно до вечеринки незнакомого; и теперь, в рабочее утро, едет в автобусе в красном платье с пайетками, на огромных каблуках, — Матье в малиновом свитере, в тёмно-коричневых облегающих джинсах, чёрный кожаный пиджак через плечо; и по краям — братья: янтарь, курага, коньяк, бренди, молочный шоколад — в одинаковых рубашках цвета палой листвы, в вязаных бежевых жилетах, в синих джинсах и клетчатых куртках с коричневыми вельветовыми капюшонами. Люди на них оглядывались, глазели, как на аварию…

— Привет, Берилл, как ты хороша, — расцеловали её, закружили, будто они все дружат со школьных времён, будто история не про странные города и непостроенный мост, а про школьную рок-группу, про любовь, про Элвиса, про Битлз, про чёлки и напомаженные коки, про вельветовые пиджаки, про молочные коктейли, про мотоциклы и танцы — в пабе и поздней ночью, когда родители спят или уехали в гости, и вы вдвоём; Элвис поёт: «Люби меня нежно», или Роб Томас: «Моё, моё, моё»; никто ещё не сказал: «Я люблю тебя», но уже скоро — вы, обнявшись, танцуете, и торшер розово-оранжевый; ночной город за окном, и никого, кроме вас… Они завалились в «Звёздную пыль», заказали всего-всего: блинчиков с бананами, омлет с сыром, круассанов, шоколадного мороженого, горячего шоколада, вишнёвого пирога, пирожков с малиновым и персиковым вареньем, горячего молока; Берилл слушала их разговоры — все про мост — и любовалась каждым; подумала: «как здорово быть бандой». Между ними существовала фантастическая химия, от них точно отлетали искры, так им хорошо и интересно друг с другом; они были словно маленькая атомная электростанция; воспоминаниями об одном этом утре в кафе можно обогреваться несколько зим подряд. Они курили, все по-разному: Матье свой «Житан», сплёвывая очень манерно, будто девица с рисунков Тулуз-Лотрека, отчего хотелось смотреть на его яркие губы; Эрик сигарету за сигаретой, тоже очень крепкие, но разные — у него было сразу несколько пачек: «Лаки Страйк», «Голуаз», «Капитан Блэк»; Джун курил с мундштуком, который сделал сам ещё подростком, а Мервин — самокрутки, у него была машинка и чудесная коричневая сливовая бумага и сливовый табак; а Джеймс курил маленькую трубку. Берилл попробовала все и ужасно закашлялась. То, что парни не съели, им завернули в красивые фирменные пакеты; и они отправились гулять — Берилл показывала им свои любимые дворы: с лавочкой, на которой было вырезано: «Моей любимой Никки. Я хочу сидеть с тобой рядом всю жизнь. Рэй»; со стеной, расписанной под фреску Микеланджело; с садиком, полным роз — они бы завяли, ведь в доме никто не жил, — но Берилл ухаживала за ними уже несколько лет, хотя ничего не смыслила в розах: просто подрезала и поливала в жару, и розы цвели так, словно кто-то больше ничем не занимался, а только ими; а потом они пришли к дому Змеи. Он лёг на них тенью, хотя день стоял солнечный, будто они действительно собирались перейти в другой мир, где шла война — народ с севера захватил все страны, и Светлый маг собирает войско, и растит короля, который сможет возглавить его; король совсем мальчишка, у него золотые глаза, но он уже видел смерть и боль, и только любви ему не хватает, чтобы стать сильнее всех… Джун вздохнул:

— Страшно. Там точно нет подвала с Нюрнбергской девой?

«Там очень уютно на самом деле», — написала Берилл; с собой она взяла красивый блокнотик с чёрно-белым изображением старинного Лондона, с чёрной закладкой-лентой и сразу с карандашом, мягким, чёрным, рассыпчатым.