Генри и Катон - Айрис Мердок

— Звучит как-то безысходно.

— Дело в том, что человек никогда этого не постигнет, не доберется до сути, никогда, никогда, никогда. И это никогда, никогда, никогда и должно послужить тебе надеждой и щитом, и дивным обещанием. Все наши измышления о Боге — иллюзия.

— Но Бог — не иллюзия?

— «Кто не отрешится от всего, что имеет, не может быть Моим учеником»[86].

— Не верится, что ты окончательно забросил теологию. Теология затягивает. Так что берегись!

— Знаю.

— Я должен идти, чтобы успеть на поезд в Лидс, он отходит в полночь. Когда я снова тебя увижу?

Брендан встал и включил еще одну лампу.

— На следующей неделе ухожу в затвор, а сразу по выходе из него покину Англию.

— Значит, до твоего отъезда я тебя не увижу?

— Нет.

— Приехать к тебе в Калькутту, если удастся раздобыть денег на дорогу?

— Лучше не надо.

Они помолчали секунду. Катон надел пальто:

— Значит, и меня бросаешь?

— И тебя.

Они смотрели друг на друга.

— Ты всегда был для меня последним прибежищем, — сказал Катон.

— Знаю. Но что тебе проку в таком последнем прибежище. Очередные подобные разговоры тебе не помогут. Да о чем, собственно, говорить?

— О, черт!.. — вздохнул Катон.

— На деле, я иду, куда ведет меня судьба, и, вероятно, не вернусь, по крайней мере, еще много лет. Тебе предстоит пережить всякое…

— Будешь мне писать?

— Вряд ли.

— А молиться за меня?

— Каждый день.

Катон стоял молча, не глядя на друга.

— Дождь на улице, — сказал Брендан.

— Да.

— Как доберешься до Кингз-Кросс?[87]

— Возьму такси. Не беспокойся.

— Есть что почитать в поезде?

— Куплю газету.

— Между прочим, видел объявление о смерти Люция Лэма? Его некролог был в сегодняшней «Таймс».

— Неужели? Жаль старика.

— Ты читал какие-нибудь из его стихов?

— Нет. Мне говорили, что они ужасны.

— Некоторые из ранних были довольно хороши, по крайней мере мне так казалось, когда я был мальчишкой.

Помнится, одно произвело на меня сильное впечатление. Оно называлось «Великий учитель».

— О чем оно?

— Сейчас не скажу… в памяти сохранилась только определенная атмосфера.

— Мне пора, Брендан.

— Обещай, что вскоре приедешь в Пеннвуд, уж на Рождество-то обязательно.

— В Пеннвуде не будет простой жизни и высоких дум, будут рождественские песенки, большие поленья в камине в сочельник, а в Холле семейное счастье.

— Съезди, чтобы их счастье было полным.

— Колетта беременна.

— Очень рад.

— Ну что ж…

— Ах да, хочу, чтобы это было у тебя.

Брендан пошарил в шкафу и вытащил темно-зеленый ящичек, обтянутый бархатом. Открыл его. Внутри уютно лежало испанское распятие слоновой кости.

— Ох, Брендан… ты не берешь его с собой?

— Нет, хочу, чтобы оно было у тебя. Я возьму твое, которое ты оставил на кровати в тот вечер, когда сбежал от меня. Хороший обмен.

— Спасибо… оно так красиво.

— А теперь прощай. Благослови тебя Господь!

На улице дождь лил как из ведра. Катон зашагал, ища глазами такси. Тяжелое распятие в футляре болталось в кармане макинтоша и при каждом шаге било его по бедру.