Крио - Марина Москвина

Я часто думаю: хотя бы тень надежды теплилась в ее душе, что кто-нибудь из нас, ее потомков, станет разглядывать эти старинные альбомы с фотографиями, листать блокноты, перечитывать анкеты и выцветшие газетные статьи, выуживать из тех еще скоросшивателей страницы, грозящие рассыпаться в прах?

Когда она, прижимая к груди уходящее, перебирала, пыталась что-то систематизировать, осмыслить и понимала, что с этим вовек не справиться, не стоит и браться. И собирала, собирала, выискивала, подчеркивала:

«Писатель не должен бояться смерти».

«Нет прошлого, но есть живое ощущение вечности, ничто не исчезает и не пропадает, все проходит, но все остается».

И тут же:

«Кто долго собирает и слишком остро оттачивает – терпит поражение…»

А мне-то хватит сил? А жизни? Успею ли я – не то что переплыть – хотя бы войти в эту реку, тронуться в путь? По-моему, все идет к тому, что после меня в сундуке Стожарова останется новый ворох черновиков, который ляжет поверх маминых рукописей. И так, как Стеша вчитывалась в каждую строчку Макара, а я теперь всматриваюсь в его и ее строку – взглянет ли мой мальчик в наши, общими стараниями утроенные письмена?

Только одна может быть уверенность, боюсь, беспочвенная, что некоторое сокровенное предначертание управляет нами чаще, чем мы думаем, и что его не поколеблют встречные ветры, не позволяющие нам и шагу ступить.

А то я тут в Доме кино случайно встретила знакомого сценариста Колыванова с приятелем Валерой. На троих мы выпили фляжку виски, съели пиццу, домой нам с Валерой было по пути, и Колыванов сказал на прощанье:

– Хотел бы я узнать, о чем вы будете разговаривать, Потом расскажете, ладно? Я это вставлю в сценарий.

Мы посмеялись, я и не думала придавать этому значения. Валера – невысокий человек в пиджаке, в кожаном пальто, лицо его показалось мне стертым, и разговор начался ни о чем.

– А кто вы по социальному статусу? – спросил Валера.

– Я литератор, – говорю.

– В смысле?

– Книжки пишу.

– Книжки??? – в глазах Валеры заплясали странные огоньки. – Ну, а кого вы больше всего любите, какие корешки хотелось бы подойти – погладить?

– Мне – Зощенко! – сказал он, не дожидаясь ответа. – Его «Перед восходом солнца», «Повесть о разуме». Помните? «Я часто видел нищих во сне. Грязных. Оборванных. В лохмотьях. Они стучали в дверь моей комнаты. Или неожиданно появлялись на дороге. В страхе, а иногда и в ужасе я просыпался…» Особенно предтечу и той и другой – «Голубую книгу»!

– А Трифонов!? – воскликнул он. – Сейчас о нем совсем не говорят, а какие у него вещи социально значимые – «Старик», например.

– Это про отца?

– «Отблеск костра» про отца. Прошу не путать!

И процитировал:

– «Игорь Вячеславович, костлявый юноша в тесном провинциальном пиджачке, в очках, залепленных дождем, думал вот что: «Истина в том, что добрейший Павел Евграфович в двадцать первом на вопрос следователя, допускает ли он возможность участия Мигулина в контрреволюционном восстании, ответил искренне: «Допускаю», но, конечно, забыл об этом, ничего удивительного, тогда так думали все или почти все, бывают времена, когда истина и вера сплавляются нерасторжимо, слитком, трудно разобраться, где что, но мы разберемся…»