Спортивный журналист - Ричард Форд

Разумеется, меня даже не допустили к вступительным экзаменам – ни в Нью-Йоркском университете, ни во всех остальных, которые я уведомил о моем желании поучиться на юридическом. Я и поныне, проходя по Вашингтон-сквер, непременно вспоминаю то время и чувствую сожаления и тоску, слабенькие, впрочем. И думаю обычно о том, что могло бы со мной случиться. Насколько иной была бы моя жизнь? Полагаю – с учетом копошливой, непредсказуемой природы нашего мира, – все сложилось бы в точности как и сложилось, плюс-минус две или три мелочи: развод; дети; изменения в карьере. Жизнь в городке наподобие Хаддама. И в этом есть нечто утешительное, но также и – что уж душой-то кривить – жутковатое.

Вернувшись к Хербу, я записываю: «Херб Уолджер больше не играет в бейсбол».

И на сей раз задумываюсь о том, кому бы я мог сейчас позвонить. 10.45 вечера. Я могу снова позвонить в Провиденс. Возможно – Экс, хотя происходившая в ее доме суета заставляет меня подозревать, что сейчас она уже едет в Поконос или куда-то еще. Могу – в Нью-Гэмпшир, Минди Левинсон. Могу – Викки, в дом ее родителей. Могу – моей теще в Миссию Вьехо, там сейчас всего лишь четверть восьмого, солнце только-только опустилось в пасхальный океан, за Каталину. Могу – Клэрис Уолджер, она, скорее всего, не спит допоздна, пытаясь понять, что стряслось с ее жизнью. Никто из этих людей, я точно знаю, не отказался бы со мной поговорить. Но я также почти уверен, что никто из них большого желания разговаривать со мной не испытывает.

Я опять возвращаюсь к Хербу: «По убеждению Херба Уолджера, настоящая жизнь ежедневно смотрит нам в лицо. Далеко ходить, чтобы найти ее, не нужно».

– Привет, – произносит за моей спиной голос почти морской напевности.

Я разворачиваюсь вместе с креслом и вижу в алюминиевом проеме двери лицо, способное спасти утопающего. Широкая, уверенная в себе улыбка. Фестон из медовых волос с двумя узенькими косичками, уходящими от висков назад в затейливом стиле ученицы частной школы. Тюльпанной чистоты кожа. Длинные пальцы. Тонкая опушка из белесых волос на предплечьях, одно из которых она сейчас легко потирает ладонью. Кюлоты цвета хаки. Белая хлопковая блузка, прикрывающая пару увесистых грейпфрутов.

– Привет, – улыбаюсь в ответ я.

Она прислоняется бедром к косяку. Ноги под подолом кюлотов упруги и блестящи, как кавалерийское седло. Я даже не очень понимаю, на что мне смотреть, – впрочем, широкая улыбка говорит: «Смотри куда хочешь, Джек. Для того Бог все это и создал».

– Вы Фрэнк Баскомб, верно?

Она по-прежнему улыбается – так, точно знает что-то. Секрет.

– Да, верно. – Лицо мое приятно румянится.

Глаза искрятся, брови приподняты. Выражение восторга без каких-либо сомнительных обертонов – манера, заученная в лучших закрытых школах Новой Англии и окончательно отточенная в ранней юности, – простое, но подстрекательское желание сделать так, чтобы тебя приняли без оговорок.

– Простите за бесцеремонность. С тех пор как я здесь, мне все время хочется познакомиться с вами.

– Вы работаете у нас? – спрашиваю я – неискренне, поскольку знаю, и совершенно определенно, что она у нас работает.

Месяц назад я увидел эту женщину в коридоре – не говорю уж о том, что десять минут назад углядел на «Футбольном прогнозе», – и просмотрел ее личное дело, дабы выяснить, хватит ли ее подготовки для кое-каких изысканий. Стажер из Дартмутского колледжа, зовут не то Мелиссой, не то Кэйт. Сейчас я этого точно припомнить не могу, да и зачем? За такими красавицами обычно ревниво присматривает какой-нибудь толстошеий Дартмутский Дэн, с которым она разделяет однокомнатную квартирку в Верхнем Ист-Сайде, совместно тратя их «свободный семестр» на попытки понять, будет ли вступление в брак разумным шагом на данном отрезке времени. Помню, однако, что родом она из Милтона, штат Массачусетс, отец – очень средней руки политик с именем, смутно знакомым мне по анналам спортивной славы Гарварда (он приятельствует с одной из шишек нашего журнала). Я даже могу представить его – невысокий, плотный, ритмично подергивающий плечами приверженец разностильного ближнего боя, поступивший в Гарвард после того, как с отличием закончил школу, а там ставший членом сразу двух университетских сборных, даром что никто из его родных выше картофельного поля подняться не смог. Мне такие обычно нравятся. И сейчас передо мной его солнцеликая дочь, поступившая к нам, чтобы приправить свое резюме интересными деталями, которые пригодятся ей при поступлении в медицинскую школу, – или когда она в самый разгар развода с Дартмутским Дэном займется политикой где-нибудь в Вермонте либо Нью-Гэмпшире. И то и другое – идея отнюдь не плохая.

Однако вот эта картина – она стоит в моей двери, крепкая, как байдарочник, с ее бостонским акцентом, уже «опытная» во многих смыслах, о которых вам остается только мечтать, – есть картина для алчных глаз. Может быть, Дартмутский Дэн умотал покататься на папиной яхте или все еще торчит в своем Ганновере, предаваясь зубрежке. А может быть, он более не находит эту учтивую красавицу «интересной» (о чем еще пожалеет), или усматривает в ней помеху на пути своего карьерного роста (каковой требует женщины пониже и не такой властной), или ему нужна девушка из семьи с хорошими связями, а то и вовсе француженка. Ошибки подобного рода все еще совершаются. А иначе как мог бы любой из нас с надеждой взирать в завтрашний день?

– Я просто сидела тут на футбольном совещании, – говорит Мелисса-Кэйт. И вытягивает шею, чтобы заглянуть в коридор.

Я слышу голоса людей, направляющихся к лифту. Прогноз составлен. Волосы у Мелиссы-Кэйт подстрижены так, что нависают над ее милыми спиралевидными ушками и всплескивают, когда она потряхивает, вот как сейчас, головой.

– Я – Кэтрин Флаэрти, – говорит она. – Прохожу здесь этой весной стажировку. Учусь в Дартмуте. Не хочу вам мешать. Вы, наверное, очень заняты.

Стеснительная, себе-на-уме улыбка, еще один всплеск волос.

– Сказать по правде, мне не настолько повезло. – Я откидываюсь в кресле, сцепляю пальцы на затылке. – И я не возражаю против небольшой компании.

Новая улыбка, еле приметная, чуть снисходительная. «В тебе есть что-то классное, – говорит она, – но не пойми меня неправильно». Я отвечаю своей, решительной, обещающей ничего-такого-не-делать ухмылкой.

– На самом деле я просто хотела сказать, что читала ваши статьи и они мне ужасно понравились.

– Вы очень добры, спасибо. – И я киваю, безвредный, как старый дядюшка. – Я пытаюсь относиться к моей работе здесь со всей серьезностью.

– Я вовсе не добра.

Ее глаза вспыхивают. Эта женщина умеет быть и непринужденной, и неуступчивой. Уверен, она способна, если того потребуют обстоятельства, и на иронию.

– О нет. В вашу доброту я не поверил бы и на минуту. Просто слова ваши очень милы, пусть даже сами вы не милы.

Я подпираю нижнюю челюсть ладонью – в точности там, куда заехал кулак Викки.

– Чудно. – Ее улыбка сообщает, что человек я, как бы то ни было, довольно приятный. Все в ее улыбках просчитано до тонкостей.