Польский всадник - Антонио Муньос Молина

– Но здесь не хватает одного человека, – говорит Надя, – угадай кого.

Она полулежит на диване, босиком, в распахнутом халате, с собранными наверх и закрепленными широкой резинкой волосами, со стопкой фотографий на коленях, без макияжа, с обольстительной безмятежностью только что проснувшейся женщины, иногда сохраняющейся в ней, если они не выходят на улицу, все утро.

– Не хватает его, – говорит она, – Рамиро Портретиста. Он всю жизнь делал фотографии и хранил копии каждой из них, но мы уже просмотрели все, и ни на одной не нашли его самого.

Рамиро подсматривал за другими – не только в своей студии и через объектив фотоаппарата, но и на улицах, в тавернах и кафе Махины. Он видел людей в настоящий момент и какими они были прежде, и угадывал своим пророческим опытным взглядом, во что они превратятся со временем. Он изучал, как натуралист, медленное изменение их лиц и смену эпизодов развития и старения, открывая, с горечью и некоторым страхом, что почти все жизни по большому счету одинаковы и ни в чьем лице нет постоянства: человеческие черты так же переменчивы и зыбки, как блики на воде или песок. Рамиро не делал своих собственных снимков, а если и делал, то не захотел сохранить, предпочтя остаться в стороне, наблюдая из затененной части своей студии, из-под черного плюшевого покрывала допотопной камеры, которой он сфотографировал женщину, замурованную в Доме с башнями.

– Это была женщина всей его жизни, признался он моему отцу. Бедняга был просто помешан, говорил о ней, будто знал ее живой и был ее вдовцом, со слезливой и чувственной сентиментальностью, – вспоминает Надя.

Она не раз, незаметно от обоих, подслушивала их разговоры. Рамиро пил первую рюмку коньяка, поставленную перед ним майором Галасом, и показывал ему фотографию: «Взгляните, майор, и скажите, видели ли вы в какой-нибудь из тех стран, где побывали, женщину, подобную ей? Представьте, какова была та преступная любовь и что чувствовал тот мужчина, написавший ей эти стихи из Библии, найденные мной в ее лифе».

– «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою», – читает Надя вслух, и Мануэль, глядя на глаза, скулы и спокойную улыбку нетленной женщины, вспоминает свои самые давние детские страхи, закрытые двери Дома с башнями и фигурные водосточные желоба на навесах, куда он смотрел, боясь, что каменная стена обрушится на него.

Под лампочками на углах домов старшие дети рассказывали про мумию, и Мануэль воображал, что видит ее, царапая кирпичи, которыми были заложены теперь готические окна. Однажды он проник вместе с оравой уличных мальчишек в прихожую особняка, чтобы спуститься в подвалы и посмотреть на заделанную нишу, однако внезапно, как разъяренное привидение, появилась смотрительница, крича и угрожающе размахивая большим пастушьим посохом.

– Она сошла с ума, – рассказывает Мануэль Наде, – ее выгнали из Дома с башнями, и она поселилась на другом конце Махины, но возвращалась на старое место каждый вечер. Особняк был на реконструкции, и перед дверью лежала огромная гора брусчатки. Старуха шла по улице Посо, завернувшись в черный шерстяной платок, глядя в землю и опустив сцепленные руки. Она бормотала молитвы или бредила, рассказывая, что сам Иисус Христос посещал ее и ложился с ней – нежный и чистый, и очень мужественный, высокий, босой, как кающийся грешник, в белой тунике, с каштановыми волосами до плеч и мягкой подстриженной бородой, как в «Царе царей». В вечернем полумраке, когда еще не горели лампочки, в глубине площади виднелось белое пятно ее волос. Старуха делала вид, что никого не замечает, прятала лицо, будто для того, чтобы ее не узнали бывшие соседки, быстро протягивала руки и прятала брусчатку под платком. Потом она торопливо, мелкими шажками испуганной птицы, шла обратно по улице Посо, прижимая брусчатку к груди, как беспомощное животное, как сокровище, которое могли отнять, или иссохший труп ребенка, умершего у нее в молодости. Старуха ни с кем не здоровалась, и исчезала потом в темноте площади Альтосано. Мы так и не узнали, где бывшая смотрительница складывала брусчатку и для чего, но она неизменно возвращалась каждый вечер, даже зимой во время дождя – без пальто и зонта, а лишь в своем черном шерстяном платке, с растрепанными или мокрыми белыми волосами, дрожа от холода и бормоча молитвы.

«Каким все было далеким и забытым, – думает Мануэль, – и с какой ясностью представляется сейчас: отчетливые звуки и сильные запахи, утоптанная холодная земля, дым дров, мокрый ветер сентябрьских вечеров, раскачивавший вершины тополей в предвестии грозы. Монотонные молитвы к Деве Марии, слышные по радио у соседей, звон церковных колоколов, бой часов на площади Генерала Ордуньи, горн в казарме, призывающий на молитву, и сирена на литейном заводе, куда, оставляя поле, уходили работать молодые мужчины. Цоканье копыт лошадей и коров по мостовой, стук по оконным решеткам палки слепого Доминго Гонсалеса, жившего в соседнем доме и носившего очки с большими черными стеклами, чтобы никто не видел шрамов вокруг его глаз, оставшихся от выстрелов солью».

«Он жил в постоянном страхе, – говорил нам дед Мануэль, – носил в кармане длинный пистолет девятого калибра и никогда не спал, потому что человек, ослепивший его, пообещал, что когда-нибудь вернется и убьет его».

– Кто ослепил его, – спрашивает Надя, – за что? Этого ты мне еще не рассказывал.

Доминго Гонсалес был сторонником Фаланги и прятался в первый год войны на чердаке, а когда его обнаружили, сумел убежать по крышам. Он опять появился в Махине через два года, повышенный до судебного полковника, и выступал прокурором почти во всех военных трибуналах.

«Настоящий мясник», – говорил лейтенант Чаморро, для которого Доминго Гонсалес дважды просил смертной казни.

Он выезжал на лошади до рассвета, одетый в военную форму, неутомимо скакал по дорогам среди полей и оливковых рощ и ровно в десять был уже в суде. Но однажды он не появился. Его нашли неподалеку от реки: он лежал у копыт лошади, без сознания, с залитым кровью лицом. Потом стало известно – по крайней мере так рассказывал дед Мануэль, – что ему преградил дорогу человек и наставил на него двуствольное ружье.

– Останови лошадь, некуда тебе торопиться, – сказал он, – брось пистолет, слезай и руки вверх.

Доминго Гонсалес, перепуганный насмерть – несмотря на то, что таким храбрецом держался, когда просил для несчастного высшей меры (деду Мануэлю очень нравилось это выражение), – упал на колени перед незнакомцем и умолял, чтобы тот не убивал его.

– Не беспокойся, пока я не собираюсь тебя убивать, но я покажу тебе, что такое страх смерти, и вернусь, когда ты меньше всего будешь этого ожидать.

Он вскинул ружье, выстрелил два раза, и соль сожгла Доминго Гонсалесу глаза. Он провел остаток своей жизни в ужасающей темноте, слыша шаги и голос человека, вернувшегося, чтобы довершить свое мщение.

– Интересно, что стало с ним? – говорит Мануэль Наде, прижимаясь к ее обнаженной спине и бедрам под теплотой стеганого одеяла, сливаясь с ее тенью в темной спальне, где светятся лишь красные цифры будильника. – Что стало с человеком, выстрелившим ему солью в глаза? Может, он успокоился со временем или уехал из Махины и забыл про Доминго Гонсалеса? Где сейчас Рамиро Портретист? Скорее всего уже умер, старый и одинокий, в мадридском пансионе или приюте для престарелых. Что происходит с людьми, когда они исчезают, когда о них забывают и от их существования не остается даже свидетельства фотографии?