Ты, я и другие - Финнуала Кирни

— Просто я все время злюсь. Все время, — пытаюсь я сформулировать. — Злюсь, пугаюсь, теряюсь.

И рассказываю, как Карен попросила своего брата Брайана, он строитель, и они приехали и установили в моем гараже боксерскую грушу.

Доктор ухмыляется.

— Уже опробовала?

— О да! — Я поднимаю руку и демонстрирую небольшой синяк на костяшках пальцев. — Я говорила себе, что это просто выброс энергии, но на самом деле представляла Адама.

— А почему все-таки ты злишься, Бет? — Она спрашивает об этом так запросто, что я испытываю вспышку раздражения и к ней тоже.

— Я злюсь потому, что мой подонок-муж мне изменил.

И по своей тупости считает, что влюбился.

Я злюсь, поскольку трепетное сорокатрехлетнее мужское эго моего муженька требует, чтобы его гладила по шерсти другая женщина. Злюсь оттого, что он жадный, инфантильный и самовлюбленный. Потому что я для него — всего лишь одна из. — На глазах выступают слезы, и я тянусь за салфеткой. — И еще та давняя история, я тебе говорила… Одна ночь, — по крайней мере, он меня в этом уверял, — а сколько времени понадобилось, чтобы вернулось доверие.

Каролина протягивает мне салфетку.

— Исследования показывают, — говорит она, — что требуется от года до трех, чтобы затянулись шрамы от измены в браке; так почему же, по-твоему, он сделал это снова?

— Потому что имел возможность? Потому что ублюдок? Не знаю. Или ты пытаешься сказать, что тут и моя вина и есть что-то, чего я не замечала?

— Нет, нет, конечно, нет. Но если уж ты сама затронула этот вопрос… действительно не замечала?

Я прихожу в бешенство. Борюсь с желанием встать, уйти отсюда к чертовой матери и никогда не возвращаться.

Но что-то удерживает меня, приковывает к стулу; по крайней мере, Каролине хватает такта, чтобы отвернуться.

Молчание.

А ведь по сути она права. Признаки — они были.

Мы стали не так физически близки, как прежде, он начал вести себя замкнуто, держался отчужденно. До той последней ночи. Но я убеждала себя, что все по-прежнему.

Краска заливает лицо, ползет к шее. Это что, я виновата, что у мужа застежка на штанах не держалась?

Прерываю молчание:

— Как известно, от пятидесяти до семидесяти процентов женатых мужчин время от времени заводят интрижку на стороне, а замужних женщин — от двадцати до сорока процентов. Большинство браков сохраняются, а из распавшихся до восьмидесяти процентов супругов, подавших на развод по причине измены, сожалеют о своем решении.

У меня есть собственные аргументы, спасибо статье в желтом журнальчике.

Каролина глубокомысленно кивает.

— Так скажите мне, доктор Гетенберг, только без всей этой зауми про Марса и Венеру, почему мужчины чаще ходят налево, чем женщины? В прямом смысле слова.

Намек на улыбку.

— Ну, эволюционная психология утверждает, что мужчины предрасположены к распространению своего семени. Однако, если уж говорить об эволюции, исторически женщины больше опасались сексуальных отношений из-за риска забеременеть. Возможно, они просто не поощряли своих партнеров, кто знает? — Она покачивает головой.

— Или, возможно, партнеры были жадными, инфантильными и самовлюбленными? — продолжаю я, и мы вместе смеемся.

Мой агент Джош снимает офис рядом с площадью Сохо. Он арендует помещение на втором этаже ветхого старого дома, утверждая при этом, что чем здание более запущенное и менее гламурное, тем лучше для занятий «творчеством».

Мне предлагают кофе, к которому добавляется добрая порция болтовни на тему «Как быстренько сделать рывок в карьере». Я сижу напротив в старом кожаном кресле, его любимом. О том, что кресло создано самим Теренсом Конраном, я знаю только от Джоша. Между нами — низенький кофейный столик, на котором предсказуемо красуется поднос с крошечными пирожными. В руке — горячая чашка арабики с молочной пенкой. За те тринадцать лет, что мы знакомы, он угощал меня исключительно кофе и сладостями.

Джош начинает «болтовню» с разговора о продажах «Тоскующей», которые выше, чем я ожидала.

Подтверждает, что пара американских издателей приобрела опцион еще на три песни. Я удивлена: ведь это хорошие новости, реально хорошие. Поэтому я расслабляюсь и тянусь за плюшкой.

И тут он спрашивает: как тебе идея написать песню для кино? Я быстро прожевываю то, что откусила, и начинаю слушать.

— Пока это строго между нами. — Джош делает замысловатый жест. — Но киношники присматриваются к трем британским композиторам, и ты — одна из них.

Я возбужденно киваю и продолжаю жевать. У пирожного вкус сахарной ваты, голова кружится. Такое уже было: и присматривались, и просили «что-нибудь из новенького», — а потом я слышала: «Это не совсем то, что мы ищем, в другой раз».

— Вот, например, «Сумерки». — Джош расхаживает по кабинету, копается в горах документов, что-то ищет. Этажом выше гремит музыкальная тема из дневного сериала — Что, собственно, это за фильм? Ну, знаешь, Белла, она еще выходит замуж за Дракулу?

Я улыбаюсь:

— Не за Дракулу. За Эдварда.

— Ну, Эдварда, какая разница. Помнишь, там песня, мол, он тысячу лет ее любит. Или наоборот, она. В общем, про вечную любовь.

Я киваю.

— Вот и подумай! — Он грозит мне пальцем. — Только не совсем в том же духе, разумеется. Мы должны их перещеголять. — Джош протягивает мне красную папку. — Сценарий. Триста двенадцатая страница — там, где песня. Потянешь?

Я не обращаю внимания на просительные нотки в его голосе.

— Угу. Песня про любовь. Свадьба. Может, и потяну.

О н чешет затылок.

— Ты посмотри сценарий. Там не про свадьбу.

Про любовь. Типа «я люблю тебя навеки и никогда не разлюблю». А вообще — история про пару, которая разбежалась, потом опять сошлась и… — Джош таращится на меня. — Ну, они сошлись и…

— Жили долго и счастливо? —Я громко фыркаю, затем отпиваю остывший кофе. — Кино. Такое бывает только в кино.

— Напиши песню. — Он пристально смотрит на меня. — Напишешь?

— Угу.

— Бет, вы с Адамом так и не объяснились?

Он уходит в угол, к блестящей красной кофеварке, и доливает чашку.

Я смотрю в сторону. Его американский акцент и то, как он произносит мое имя… Уроженец Нэшвилла, штат Теннесси, он единственный из моих знакомых способен гнусавить, даже если в слове один слог.

Джош внезапно оказывается прямо передо мной.

— Бет?

Вот, опять. Я поднимаю на него глаза: