Рыжий - Джеймс Патрик Данливи

Недалеко от нашего дома обосновалась мясная лавка. Под окнами — трамвайные пути. А через дорогу — кошмарная прачечная, в которой среди дымящихся чанов работают сорок девушек. Я полагаю они просто созданы для того, чтобы поближе с ними познакомиться.

Миссис и мистер Дэнджерфилд и их дочь, Фелисити Уилтон, урожденная Хоут, живут теперь в доме номер один по Мухаммед Роуд, в районе Рок города Дублина.

Они уже давно собирались покинуть дом с привидениями в Хоуте. Однако они долго колебались и решились на переезд только в тот день, когда Мэрион, отправившись на кухню за молоком, вдруг завизжала. На ее крик прибежал Себастьян, и вдвоем они уставились на грязное, покрытое пятнами море, в которое только что обрушились внутренний дворик и сарай для торфа. Они переехали.

А новый дом на самом деле вовсе и не был новым. И не следовало слишком быстро входить в парадную дверь, чтобы не оказаться сразу у заднего входа. Мистер Эгберт Скалли конфиденциально сообщил мистеру Дэнджерфилду, что он с удовольствием сдает квартиру американцу, потому что он и его жена двадцать лет проработали в универмаге «Мэси» в Нью-Йорке, который он очень любит, и потому он счастлив, что у него поселились такие жильцы. Я надеюсь, вы, ваша женушка и ваш милый ребенок будете довольны этой квартирой. Она, конечно, маловата, но зато очень уютна, я думаю, вам как джентльмену нравится уют, не правда ли? Вы играете в гольф? Очень рад. Мои клюшки, к сожалению, пришли в негодность. Нужно найти дельного мастера, чтобы он их починил и главное — выровнял.

Прекрасная мысль, мистер Дэнджерфилд. Моя супруга поделится с вашей рецептами. Замечательно. Стены недавно оклеены обоями в коричневые цветочки. Они еще не успели просохнуть. И миленький, истоптанный до дыр ахминстерский ковер на полу в гостиной, и голубой в рытвинах диван. Неплохая кухонька, с одним только недостатком — раковина находится за дверью. Вверх по узенькой лесенке — туалет со световым люком размером с номерной знак автомобиля, стеклянная перегородчатая дверь. Между двумя стеночками с трудом умещается унитазик. Этот дом невозможно описывать без уменьшительных суффиксов. Окна гостиной всего в полуметре над тротуаром, что совершенно безопасно в смысле любопытства соседей: не хотелось бы позировать им со спущенными штанами. Но грохот проезжающего мимо трамвая заставляет быть всегда начеку.

Визит к угольщику, чтобы принести уголь и свалить его в кучу под лестницей. Мэрион раздобыла несколько корзин и прикрыла уголь кусками от старых скатертей, чтобы оживить это унылое зрелище и сделать его более пристойным. Есть у меня и коллекция карт, из которых одна или две являются раритетами почтенного возраста. Карту кладбища я храню под толстым стеклом. Вместо письменного стола у меня ломберный столик у самого окна. Девчонки из прачечной отвлекают меня от убийственно скучной зубрежки. Дважды в день они появляются передо мною с бигуди в волосах и остроконечными, из-за американских бюстгальтеров, грудями.

Думаю, епископ должен высказаться по данному поводу, причем он будет совершенно прав. Они выстраиваются в очередь на трамвай. Мне видны их одутловатые, выбеленные паром лица. То одна, то другая из них улыбается сумасшедшему, притаившемуся за занавеской.

Жизнь в этом доме течет спокойно. Воздержание от спиртного и забота о крошке, когда Мэрион выходит за покупками в магазин. Сегодня на завтрак я выпил чашку бульона. В окне напротив появляется премиленькое создание. Я перехватил взгляд ее огромных карих глаз. Взгляд серьезный, без всяких там хихонек и хахонек. Ее густые волосы совсем не вьются. Взгляд осмысленный и вместе с тем несколько растерянный. Взволнованно ретируюсь на кухню.

Смастерил небольшой стеллажик и заполнил его книгами по юриспруденции, кратким описанием жизни Блаженного Оливера Планкета и орнитологическими справочниками. Нижняя полка предназначена для моей довольно обширной коллекции, которую я, прости Господи, краду в католических храмах. Но я вынужден пойти на это, чтобы обрести мужество сносить нищету. Вот мои самые любимые из этих книг: «То, что называется любовью», «Проклятие алкоголизма» и «Счастье смерти».

Первый утренний трамвай сотрясает пол, как землетрясение, и Фелисити начинает выводить в детской руладу. Поплакав, она снова засыпает. Ножки подтягивает к подбородку, как зародыш. Мэрион спит в моем белье. Скоро и до нас доберутся солнечные лучи, и тогда Мэрион зашлепает по линолеуму босыми ногами. Понукания. Ну вставай же, не наваливай на меня каждое утро всю работу. А душа моя беззвучно кричит, Мэрион, ну ради Бога, ну стань же настоящей англичанкой и спустись в эту миленькую кухоньку, в это гнездышко и свари кофеек, как и положено хорошей девочке, а пока кофе еще не готов, подрумянь несколько ломтиков хлеба, и я не стану возражать, если на них окажется нечто вроде намека на ветчину, всего лишь намека, и поставь все это на столик, а затем появлюсь я и выступлю в роли заботливого папочки, доброе утро, милочка, ну как ты, ты очень славно выглядишь сегодня утром, с каждым днем ты все молодеешь. Этот вечный нестареющий комплимент. Но я спускаюсь вниз, весь издерганный, обессиленный, с душой, присыпанной пеплом.

Позже можно будет увидеть кое-что поинтереснее. Цоканье конских копыт по булыжнику. Скорее в спальню, чтобы оттуда выглянуть на улицу. Их лоснящиеся черные бока блестят под моросящим дождем. Высоко задрав морды, они пускают клубы пара. Иногда сквозь крохотные оконца я успеваю разглядеть лилию на ящике, сколоченном из сосновых досок. Заберите меня с собой. Сами собой на ум приходят строки из стихотворения, которое я вычитал в «Ивнинг Мэйл»:

«Засни навсегда Безмятежно и беспечально

И отдохни там, где уже нет слез,

И мы отправимся вслед за тобой».

И я вижу, как из окон такси высовываются ухмыляющиеся физиономии, кичащиеся важностью происходящего. Вдоль дороги люди снимают шляпы и торопливо крестятся. Бутылочка виски ходит по рукам. Откуда-то издалека доносятся звуки скрипки. Под теплым сентябрьским дождем быстро растут грибы. Он ушел навсегда.

А потом пора идти за газетой. И, возвратившись, захватить ее в туалет. Между двумя облупленными стенами. Мне всегда кажется, что я там застряну. В то утро ярко светило солнце, и я чувствовал себя великолепно. Сидел там чуть-чуть постанывая и почитывая новости, а затем дотянулся до эврики и дернул за цепь. Внизу на кухне завопила Мэрион.

— Что случилось, Мэрион?

— Да прекрати же, Себастьян! Не будь ослом! Что ты наделал?

Испытывая раздражение, сбегает по узенькой лесенке и вваливается в кухню. Возможно, Мэрион не выдержала лишений и свихнулась.

— Ты придурок, Себастьян, посмотри на меня, на одежду ребенка!

Посреди кухни заходится в конвульсиях Мэрион — она облеплена экскрементами и обрывками туалетной бумаги. С потолка на нее льется вода, сыплется штукатурка, падают испражнения.

— Ради всего святого…

— Негодяй, негодяй! Да сделай же что-нибудь!

— Господи Боже…

Себастьян молча уходит.

— Как ты можешь вот так взять и уйти, чертов подонок? Это ведь ужасно, и я не могу больше терпеть.