Дамасские ворота - Роберт Стоун

— Скажите, как его зовут, — перебил Мелькер.

— Не могу. Этого я сказать не могу.

— Очень плохо, — сказал Разиэль. — Какой у него диагноз? Шизофрения? Наверно, маниакально-депрессивный психоз. Не спускайте с него глаз.

— Непременно. Но почему?

— Почему? Он идет от Царя, вот почему. Он едет на колеснице[35]. Вы знаете, что, если бы не избегали меня, если бы не побаивались меня, я мог бы кое-что рассказать вам об этих вещах.

— Я не побаиваюсь, — ответил доктор. — Твой отец не платит мне за то, чтобы я дружил с тобой.

Разиэль вышел в вестибюль и остановился у двери, ведущей на крытый рынок перед зданием, наблюдая за игроками. Homo ludens[36], думал он. Образ Божий в глазах любого. Их юная энергия и страсть к игре бодрили, оживляли мертвую тишину ночи. И будоражили мертвых.

Его присутствие смущало многих игроков; он им казался насмешником и безбожником. Они удивились бы, узнай, что когда-то он был таким же, как они, в черном костюмчике, с пейсами, под рубашкой цицит[37], нити и узелки которых постоянно напоминают о шестистах тринадцати мицвот[38].

Когда надоело смотреть на них, Мелькер вышел на ветер из пустыни и пошел через рынок к автобусной остановке «Эгеда»[39]. Все магазинчики небольшого окраинного рынка были закрыты, кроме торговавшего шаурмой киоска возле комнаты отдыха. Он достал кларнет из футляра и заиграл гершвиновскую «Рапсодию в стиле блюз», начал расслабленно, потом во взрывном темпе — безупречно, как казалось самому. Долгое время вокруг было пусто и некому было услышать, как он играет. Свет в киоске погас. Он стоял и играл: Разиэль, призрачный уличный музыкант в каменном городском лабиринте. Но еще не успел подъехать автобус, как к нему возле киоска присоединился пациент доктора Обермана, что ждал вместе с ним в приемной.

— Браво, — несмело похвалил он. — Чудесно.

— Правда? — спросил Разз, убирая инструмент в футляр. — Спасибо.

Он чувствовал бесцельную духовную силу этого человека.

— Да, ты очень хорош. — Человек старался вымучить улыбку. — Наверное, профессиональный музыкант.

— А ты? — спросил Мелькер.

— Я? — Человек натужно закашлялся. — О нет.

— В Штатах, — сказал Мелькер, — у мозгоправа есть второй выход, правильно? Чтобы мы, психи, не встречались на автобусной остановке.

Его наблюдение, похоже, повергло собеседника в твидовом костюме, музыкального обращенного христианина, в глубокую задумчивость. Он все еще размышлял, когда подкатил автобус.

— Я думал, ты выступаешь, — сказал Мелькер, когда они ехали в автобусе. — Доктор Оби оставляет свои вечерние часы для артистов. Я думал, ты, возможно, музыкант, как я.

— Нет-нет, — проворчал новый знакомец. — Нет, вряд ли.

— Ты кто?

— Адам Де Куфф. А ты?

— А я Разиэль Мелькер. Все зовут меня просто Разз. — Он посмотрел в глаза Де Куффа сквозь темные очки. — Ты из Нового Орлеана.

Де Куфф заметно встревожился. Но улыбнулся:

— Как узнал?

Мелькер тоже улыбнулся:

— В Новом Орлеане есть клиника, которая называется «Де Куфф». Еврейская клиника. И концертный зал, так? Де Куфф — это знаменитая старинная фамилия в Городе-Полумесяце[40]. Превосходная фамилия.

— Во всяком случае, — сухо сказал Де Куфф, — другой фамилии у меня нет.

— Она что, голландская?

— Была когда-то, как мне говорили. Тогда она звучала как К-У-И-Ф. А прежде была испанской, Де Куэрво или Де Корво. А потом, в Вест-Индии, стала голландской. Или как бы голландской. А еще потом, в Луизиане, просто Де Куфф.

— Когда я встречаю собрата по безумию, — сказал Разз, вроде как объясняя, — то делаюсь еще немножко безумней.

Де Куфф слегка отодвинулся от него. Но дорога была долгой, и разговор постепенно возобновился. Автобус был почти пуст. Маршрут пролегал от иерусалимского аэропорта до центра города, по Рамаллахской дороге, со съездами к обочине, чтобы высадить и подобрать единичных пассажиров в новых застройках, вроде той, где находился кабинет Обермана, с остановками в Неве-Яакове и Писгат-Зееве, затем вдоль подножия Французского и Арсенального холмов, через Бухарский квартал и Меа-Шеарим[41]к парку Независимости. Залитые химическим светом улицы, по которым проезжал автобус, были в этот поздний час почти пустынны. Водитель был угрюмый русский с рыжеватыми волосами.

— На самом деле Оберман намного моложе, чем кажется, — объяснял Разз Де Куффу, незаметно для себя переняв луизианский акцент спутника. — Он ведет себя как старик, потому что у него душа старая.

Де Куфф печально улыбнулся:

— А у нас всех разве иначе?

— Он помог тебе? — спросил Разз. — Извини за любопытство, но, думаю, у нас с тобой есть что-то общее.

— Он очень бестактен. Типичный израильтянин, как мне кажется. Но он мне нравится.

Они вместе доехали до конечной остановки, но не расстались и, как потом оказалось, проговорили всю ночь. В люксовом гостиничном номере Де Куффа они говорили о тантрическом буддизме и Книге мертвых, кундалини-йоге и писаниях Майстера Экхарта[42]. Когда с минаретов города зазвучал призыв к молитве, они сели в мягкие кресла у восточного окна и смотрели на небо над горой Сион в ожидании первых проблесков света. Прислоненная к дверце шкафа, стояла в футляре виолончель Де Куффа.

В какую-то из предрассветных минут Разз взял Адама за руку. Тот поспешил ее отдернуть.

— Ты что подумал, Адам? Что я заигрываю с тобой? Расслабься, я просто погадаю тебе по руке.

Де Куфф напрягся и позволил новоявленной гадалке продолжать.