Мидлштейны - Джеми Аттенберг

* * *

Мидлштейн знакомился через Интернет уже три месяца. С того самого дня, как ушел от жены, оставив ей книги, мебель, фотоальбомы — все, что напоминало о прошлом. Квартиру в новом доме, через дорогу от своей аптеки, он снял за два месяца до разрыва и обставил, тайком посещая «Икею» в Шомберге.[8]Таких визитов было три. Ричард с тележкой лавировал среди других покупателей между пестрыми рядами товаров. Сначала неловко — еще не привык к самостоятельной жизни. (С тех самых пор, как они поженились, все решения по хозяйству принимала Эди, а он не мог и рта раскрыть. Да и хотел ли? Нет, пожалуй. Теперь уже не разберешь.) Тем не менее, после каждой успешной поездки уверенность росла: в шведских названиях невозможно запутаться, никто не заставляет тебя делать покупку до самой кассы, и даже тогда выходи спокойно с пустой тележкой. В конце концов, может, ему цветовая схема нужна. Может, он человек такой.

А как выгодно там покупать! Конечно, попадалось много ерунды, и его покойный отец, который всю жизнь торговал элитной мебелью в Джексон-Хайтс,[9]наверное, чертыхался в гробу, глядя, из чего сделана кровать сына. Однако Ричард был небогат. Может, с точки зрения голодающих детей Индии он жил по-королевски, но рынок съел половину пенсионных сбережений, а потому выбирать не приходилось.

Теперь его мило обставленная квартирка (с бело-синим в мелкую клеточку постельным бельем), его сердце и его жизнь оказались в Интернете, выставленные всем на обозрение. Сначала, используя свободу по полной, Ричард ходил на свидания каждый день, а иногда и дважды: с одной женщиной обедал, а с другой ужинал. Евреек от сорока до пятидесяти пяти были тысячи. Ровесниц Мидлштейн не искал, он хотел встречаться с молодыми, полными сил, ни в чем не уступающими ему — такому, каким он себя видел. Тысячи вдов, разведенных и таких, которые ни разу не были замужем. Ричард выбирал в пределах сорока миль (еще чуть-чуть, и начал бы встречаться с кем-то из Висконсина, но он считал, что это неправильно, да и неизвестно, есть ли там еврейки). Сказать по правде, его привлекали те, кто поближе — на дорогах стало не протолкнуться из-за ремонтных работ. Только спросишь о встрече, и все с радостью соглашаются. Множество одиноких дам искали вторую половинку. «Тем лучше для меня», — думал Мидлштейн.

Он встретился с пятнадцатью разведенками. Некоторые были очень злы на жизнь, даже больше, чем его жена, зато они отличались от остальных чувством юмора. Боль закалила их, а бумажная волокита, суды и визиты к психологам помогли заглянуть в себя и посмеяться над своим положением если не от души, то хотя бы с иронией. Это были ветераны первых свиданий. Они шли на контакт, активно искали нового партнера.

Встретился он и с десятком вдов, большинство из которых впитали свою трагедию, точно губка. Эти женщины не хотели свиданий. Они приходили, потому что их кто-то заставил — дети, мать, сестра или коллега. Будь их воля, в пятницу вечером они остались бы дома, но разве просидишь дома до конца жизни? В анкетах они писали, что энергичны и любят жизнь, однако при встрече успешно притворялись лишь первые полчаса, а после ничто уже не могло скрыть их горя. Три женщины расплакались. Мидлштейн им сочувствовал. Он продолжал играть свою роль, но в итоге начал мысленно возмущаться. Если ты не готова, зачем пришла? На нем потренироваться? Он не встречался с вдовами целый месяц, вычеркнул их из списка, однако эта рыженькая на фото была хороша — роскошные груди, длиннющие ресницы. Ричард чувствовал, что вот-вот влюбится, жаль только, ушла поспешно.

Оставались те, кто не был замужем. Несчастные женщины, думал он поначалу, представляя, как, наверное, страдало их «я», когда беззаботная молодость промелькнула и однажды они проснулись старыми еврейскими девами. Они не знали, что такое посвятить себя семье, а Ричард знал. К лучшему или нет, но благодаря этому он кое-что понял и стал тем, кем стал. Впрочем, поговорив с такими женщинами, он начинал думать, что им, возможно, и повезло. Жизнь их не поломала, как остальных, или по крайней мере поломала иначе. У них были свои победы и поражения. Большинство так и не завели детей. Большинство еще вполне годились для брака. Ричард подозревал, что после свидания они тут же о нем забывают. Его фотография в Интернете была нечеткой, но при встрече все выплывало наружу. Если бы он, стараясь привлечь кого помоложе, изменил свою анкету, им с первого взгляда стало бы ясно, что этот парень не занимается йогой и вряд ли ездит на пикники в Миллениум-парк. Он — чей-то отец и дед, старик.

А еще была та проститутка или почти проститутка, кто ее знает. Трейси написала Мидлштейну пару дней спустя после его регистрации на сайте. Ему бы сразу догадаться — слишком уж молода, тридцать девять лет, всего на четыре года старше Бенни! Что ей могло понадобиться? Все тут было понятно, и все-таки он пригласил ее на чашку кофе. Трейси сначала предложила выпить чего покрепче, а за час до встречи написала, что вот только пришла из тренажерного зала, падает с ног и просто умирает от голода. Не лучше ли вместе поужинать? Она выбрала дорогой ресторан, и, конечно же, отказать Ричард не смог. Не хотел показаться жадным или бедным.

Трейси была великолепна, хоть и явно старше, чем написала в анкете. Темные блестящие глаза, полные губы, шикарный зад, гладкие каштановые волосы на голых плечах. Платье без бретелек, сшитое из какого-то черного эластичного материала, кончалось выше колена. Мидлштейн давно уже не видел вблизи настолько обнаженную женщину. И пахла она волшебно — тем особенным сочетанием цветочного аромата и запаха детской присыпки. Загорелая кожа, сильное тело, она была само совершенство. Ричард смотрел, как она медленно кладет ногу на ногу, как гладит пальчиками лакированную стойку, и перед ним разворачивались перспективы.

Сначала они расположились у бара — Трейси посасывала мартини, он пил пиво, затем их пригласили за освободившийся столик. Ричард не отдавал себе отчета, к чему все движется, до той минуты, когда они сели и заказали себе по стейку. Он спросил, нравится ли ей работать администратором на курсах массажа. Трейси накрыла его руку своей.

— Вообще-то я ищу себе папочку, чтобы никогда больше не работать, — хихикнула она, и Ричард уставился на нее, забыв о приличиях.

— Если вы понимаете, о чем я, — добавила она вполголоса.

Мидлштейн невольно прикинул расходы, убрал ноль из суммы на банковском счету, хотя свой ответ уже знал: она — совсем не то, что ему нужно. Он не отказался бы потискать ее булочки, но увы… Ужин, не больше. Кроме того, если Трейси нельзя пригласить на июньскую бней-мицву, она вообще не стоит вложений. Вот уж будут шептаться гости. Он и сам шептался бы, если бы кто-то так поступил. Дети, и особенно сноха, никогда его за это не простят.

— Ну как? Хотите быть моим папочкой? — спросила Трейси, и на Мидлштейна вдруг навалилась тоска, он уставился в кружку, будто искал на дне свою гордость.

Когда он поднял глаза, ее улыбка погасла.