Большая грудь, широкий зад - Мо Янь

Следующим был урок музыки.

Наш учитель музыки, та самая присланная из уезда Цзи Цюнчжи, ткнула концом указки в только что написанные на доске два больших иероглифа «инь» и «юэ»[131]и громко сказала:

— Начинаем урок музыки. Учебных материалов нет, все материалы здесь, здесь и здесь. — И она указала себе на голову, грудь и живот. Потом повернулась лицом к доске и, выводя на ней иероглифы, продолжила: — Понятие «музыка» включает в себя много чего. Игра на флейте, на хуцине, напевание какого-то мотивчика, исполнение арии из оперы и так далее — всё это музыка. Сейчас вы не понимаете, но, возможно, когда-нибудь поймёте, что петь — значит воспевать что-либо, но далеко не всегда. Пение — одно из важнейших музыкальных занятий, а для нашей отдалённой деревушки, можно сказать, главное содержание уроков музыки. Сегодня мы разучим песню.

Она продолжала писать и говорить, а я смотрел в окно. Оно выходило в поле, и я видел, с какой завистью смотрят в сторону школы сын контрреволюционера Сыма Лян и дочь предателя китайского народа Ша Цзаохуа, которым не разрешили ходить в неё. Они пасли коз, стоя по колено в траве, а за ними высились подсолнухи — с толстыми стеблями, мясистыми листьями и ярко-жёлтыми цветками. Большие головы подсолнухов глядели печально, созвучно тому, что творилось в моей душе. Я косился на эти сверкающие глазёнки и с трудом сдерживал слёзы. Оглядывая окно, на скорую руку сколоченное из толстых ивовых стволов, я представлял себе, что превращаюсь в жёлтенькую хуамею, вылетаю на волю, окунаясь в золотистые лучи полуденного июньского солнца, и опускаюсь на один из этих подсолнухов, где полно тли и божьих коровок.

— Сегодня мы будем разучивать песню под названием «Песнь освобождению женщины».

Учительница нагнулась и, выставив округлый, как у кобылки, зад, стала быстро дописывать в низу доски последние строчки. И тут прямо в этот соблазнительный зад угодила пролетевшая мимо меня стрелка с перьями на хвосте и головкой, смазанной клейким варом из персикового дерева. По классу прокатился злорадный смешок. Сидевший сразу за мной стрелок, Дин Цзиньгоу, с важным видом помахал пару раз бамбуковым луком и поспешно спрятал его. Учительница отцепила стрелу, осмотрела, усмехнулась и бросила на кафедру, где та покачалась и застыла.

— Неплохо стреляете, — спокойно проговорила она, положила туда же указку и повесила на стул застиранную добела форменную военную куртку. И перед нами предстала совсем другая женщина. Белая блузка с короткими рукавами и отложным воротничком, перехваченная широким кожаным ремнём, почерневшим и лоснящимся от времени. Тонкая талия, высокая грудь, пышные бёдра. Широченные армейские брюки, тоже застиранные до белизны, и белые, по последней моде, туфли-тенниски. Выглядела она очень эффектно, а чтобы усилить эффект, затянула пояс на последнюю дырочку. На губах у неё играла усмешка, она была очаровательна, как белая лиса. Но улыбка мгновенно исчезла и сменилась жестокостью белой лисы. — Только что вы довели учителя Цинь Эра, и он ушёл, — надо же, какие герои! — насмешливо проговорила она, взяв стрелу. — Кто же, интересно, этот чудо-стрелок? — Она повертела стрелу, зажав тремя пальцами. — Может, Ли Гуан?[132]Или Хуа Жун?[133]Хватит ли ему духу подняться и назвать себя? — Она окинула нас холодным взглядом красивых чёрных глаз. Никто не встал, и она, схватив указку, шарахнула по столу. — Предупреждаю, чтоб никаких хулиганских выходок на моих уроках не было. Заверните их в тряпочку и отнесите домой своим мамашам.

— А у меня мать умерла! — громко выкрикнул У Юньюй.

— У кого это мать умерла? Ну-ка встань. — У Юньюй спокойно поднялся. — Выйди сюда, дай посмотреть на тебя.

В маслянистой, как змеиная кожа, шапочке, в которой он ходил круглый год, прикрывая проплешины, и которую, говорят, не снимал даже на ночь, даже купаясь в реке, У Юньюй молодцевато подошёл к кафедре.

— Как тебя зовут? — мягко улыбнулась учительница. У Юньюй с героическим видом назвался. — Меня, — обратилась она ко всему классу, — зовут Цзи Цюнчжи. Я сызмальства осталась без родителей и до семи лет обитала на куче мусора. Потом прибилась к бродячему цирку и какого только хулиганья и отребья в этих странствиях не повидала. Научилась выполнять трюки на велосипеде, ходить по канату, глотать мечи, дышать огнём, потом стала дрессировать животных — сначала собак, потом обезьян. Дошло дело и до медведей, а в конце концов и до тигров. Собаки у меня прыгали через обруч, обезьянки лазали по шесту, медведи катались на велосипеде, а тигры перекатывались через себя. В семнадцать лет я вступила в ряды революционной армии, сражалась, обагряя меч кровью врагов. В двадцать меня послали в Восточно-Китайскую военную академию, где меня обучили спортивным играм, рисованию, пению и танцам. В двадцать пять я вышла замуж за Ма Шэнли, начальника разведки в службе безопасности, знатока боевых искусств, с которым могу драться на равных. Думаете, заливаю? — Подняв руку, она чуть поправила короткую стрижку. Пышущее здоровьем, смуглое лицо настоящего революционера, полные жизни, гордо выпирающие груди. По-боевому вздёрнутый нос, тонкие, волевые губы и белые, как известь, зубы. — Я, Цзи Цюнчжи, даже тигров не боюсь, — произнесла она сухим, как древесный пепел, голосом, презрительно глядя на У Юньюя. — Думаешь, тебя испугаюсь? — Говоря эти полные презрения слова, она ловко просунула кончик длинной указки под край его змеиной шапочки и быстрым движением, будто снимая блин со сковородки, сдёрнула её. И всё это за какую-то секунду.

У Юньюй обхватил руками голову, она теперь походила на гнилую картофелину. Заносчивость бесследно исчезла, и на лице у него появилось глупое-преглупое выражение. Всё так же держась за голову, он взглянул вверх в поисках предмета, скрывавшего это безобразие. А шапочка весело крутилась в воздухе на высоко поднятой указке, которая повиновалась ловким движениям учительницы. Крутила она её так мастерски, так чарующе, что у самого У Юньюя от этого представления дух захватило. Одно движение — и шапочка взлетает вверх, и тут же опять на кончике указки и вертится, вертится… Я был просто поражён. Она послала шапочку в воздух ещё раз. А когда та, вращаясь, стала снижаться, сделала неуловимое движение указкой, и этот уродливый, распространяющий мерзкую вонь предмет лёг прямо под ноги у Юньюю.

— Подними свою дрянную шапчонку и вали на своё место, — с отвращением скомандовала Цзи Цюнчжи. — Я соли больше съела, чем ты лапши, мостов больше перешла, чем ты исходил дорог. — Она опять взяла со стола стрелу. — Ты, да-да, ты! — пронзила она ледяным взглядом одного из учеников, Дин Цзиньгоу. — Неси сюда лук! — Тот вскочил и, подойдя к кафедре, послушно положил лук. — Ступай на место! — последовал приказ. Взяв в руки лук, она натянула его. — Бамбук слишком мягок, да и тетива не годится! — заключила она. — Тетиву из коровьих сухожилий делать надо. — Наладив стрелу на тетиву из конского волоса, она легонько натянула её и прицелилась в голову Дин Цзиньгоу. Тот нырнул под стол. В струящемся из окна свете с жужжанием летала муха. Цзи Цюнчжи тщательно прицелилась, тетива загудела, и сражённая муха упала на пол. — Ещё доказательства нужны? — вопросила она. В классе стояла мёртвая тишина. Она мило улыбнулась, и на подбородке обозначилась очаровательная ямочка. — Ну а теперь начнём урок. Сначала прочитаем вслух слова песни: