Один в Берлине - Ганс Фаллада

После ухода Отто Квангеля Анна погрузилась в удрученные размышления, однако ненадолго: вскоре ее аж подбросило от испуга. Она ощупала одеяло, но открыток не нашла. Задумалась, но не могла припомнить, чтобы Отто брал открытки с собой. Нет, напротив, она была теперь совершенно уверена, что рассчитывала сама унести их из дома, завтра или послезавтра, – так они договорились.

Значит, открытки где-то в квартире. И она, то в жару, то в холодном поту, принимается за поиски. Всю квартиру вверх дном переворачивает, ищет в белье, залезает под кровать. Дышит тяжело, порой садится на край кровати, вконец обессиленная. Кутается в одеяло, глядит в пространство перед собой, забыв об открытках. Но тотчас стряхивает забытье и возобновляет поиски.

Так проходят часы, и вдруг – звонок в дверь. Она замирает. Звонок? Кто бы это мог быть? Кому она понадобилась?

Она снова тонет в горячечном забытьи, из которого ее выводит второй звонок. На сей раз долгий, пронзительный, требовательный. Вот уже и кулаками в дверь молотят. Кричат:

– Открывайте! Полиция! Открывайте немедленно!

Анна Квангель улыбается и с улыбкой ложится в постель, тщательно подоткнув одеяло. Пусть звонят и орут! Она болеет и открывать не обязана. Пусть приходят в другой раз или когда Отто будет дома. Она не откроет.

Снова звонки, крики, стук…

Вот кретины! Будто она из-за этого пойдет открывать! Да пропади они все пропадом!

В тяжелом жару она не думает ни о пропавших открытках, ни об опасности, которую означает этот визит полиции. Только радуется, что больна и потому может не открывать.

И вот они, разумеется, уже в комнате, пять не то шесть человек, – вызвали слесаря или отперли дверь отмычкой. Цепочку им резать не пришлось, из-за болезни она после ухода Отто не вставала и на цепочку не заперлась. Как назло сегодня, обычно-то у них всегда закрыто на цепочку.

– Ваше имя Анна Квангель? Жена сменного мастера Отто Квангеля?

– Да, сударь. Уже двадцать восемь лет.

– Почему не открывали на звонки и на стук?

– Я больна, сударь. Грипп у меня!

– Нечего тут комедию ломать! – орет толстяк в черном мундире. – Больная-притворнáя! Симулянтка!

Комиссар Эшерих жестом успокаивает начальника. Ребенку видно, что женщина вправду больна. И пожалуй, даже к лучшему, что больна: в горячке многие болтают лишнее. Его люди начинают обыскивать квартиру, а комиссар снова оборачивается к женщине. Берет ее горячую руку, участливо говорит:

– Госпожа Квангель, у меня для вас, к сожалению, неприятное известие…

Он делает паузу.

– Да? – спрашивает женщина, но вовсе не испуганно.

– Мне пришлось арестовать вашего мужа.

Женщина улыбается. Анна Квангель только улыбается. С улыбкой качает головой и говорит:

– Нет, сударь, не рассказывайте мне сказки! Отто никто не арестует, он порядочный человек. – Она наклоняется к комиссару, шепчет: – Знаете, сударь, что я думаю? Все это просто сон. У меня ведь жар. Грипп, сказал доктор, а в сильном жару чего только не приснится. Вот и это все тоже сон: вы, черный толстяк и вон тот господин у комода, что роется в моем белье. Нет, сударь, Отто не арестован, это просто сон.

Комиссар Эшерих тоже шепотом отвечает:

– Госпожа Квангель, теперь вам снятся и открытки. Вы же знаете про открытки, которые постоянно писал ваш муж?

Однако жар не настолько спутал мысли Анны Квангель, чтобы она не насторожилась при слове «открытки». Она вздрагивает. Секунду взгляд, устремленный на комиссара, совершенно ясен и бдителен. Потом она, снова улыбаясь, качает головой:

– Какие такие открытки? Мой муж никаких открыток не пишет! Если нам надо что-нибудь написать, то пишу я. Только мы давно ничего не пишем. С тех пор как мой сын погиб, мы ничего не пишем. Вам, сударь, приснилось, что мой Отто писал открытки!

Комиссар видел, как она вздрогнула, но это ведь не доказательство. И он говорит:

– Видите ли, с тех пор как погиб ваш сын, вы и пишете открытки, вы оба. Помните вашу первую открытку? – И он с некоторой торжественностью произносит: – «Мать! Фюрер убил моего сына! Фюрер убьет и твоих сыновей, он не прекратит убийство, даже когда принесет скорбь в каждый дом на свете…»

Она слушает. Улыбается. Говорит:

– Это написала женщина! А вовсе не мой Отто, вам приснилось!

На что комиссар говорит:

– Написал Отто, под твою диктовку! Так? Отвечай!

Но она качает головой:

– Нет, сударь! Я такое продиктовать не сумею, ума не хватит…

Комиссар встает, выходит из спальни. В гостиной он вместе со своими людьми принимается искать письменные принадлежности. Находит пузырек чернил, ручку с пером, которую внимательно разглядывает, и открытку полевой почты. Со всем этим возвращается к Анне Квангель.

Тем временем ее допрашивает обергруппенфюрер Пралль, на свой лад. Пралль твердо убежден, что болтовня про грипп и жар – чистейшее притворство, что женщина симулирует. Но и непритворная болезнь ничуть не изменила бы его методы допроса. Он хватает Анну Квангель за плечи, причем так, что ей вправду больно, начинает трясти. Голова бьется о деревянное изголовье. Раз двадцать-тридцать он дергает Анну вверх и снова втискивает в подушки, а при этом яростно орет ей в лицо:

– Так и будешь врать, коммунистка хренова? Не ври! Не ври!

– Нет! – лепечет женщина. – Так нельзя!

– Говори, что писала открытки! Говори… сию… же… минуту! Или я тебе мозги вышибу, сволочь красная!

При каждом слове ее голова с силой бьется об изголовье.

Комиссар Эшерих, с письменными принадлежностями в руке, стоит на пороге, с улыбкой наблюдает эту сцену. Вот, значит, как допрашивает обергруппенфюрер! Еще пять минут, и эту женщину дней пять вообще не допросишь. Самые изощренные пытки не приведут ее в сознание.

Но если не перестараться, оно, пожалуй, и не так плохо. Пускай малость напугается, пускай почувствует боль, тем больше шанс, что она пойдет навстречу ему, человеку учтивому!