Арена - Никки Каллен

— Что это?

— Хранилище, — Берилл стала открывать дверцы шкафов: везде лежали ткани, кружева, золото, серебро, жемчуг и топазы для вышивания; всё сверкало и переливалось, будто сокровищница дракона. Она распахнула руки, словно хотела обнять это всё. — Красиво?

— Невероятно; это и есть твоя шкатулка?

— Одна из, — Берилл вытянула с полки кружевную белую ткань, прошитую серебром. — Она кажется жёсткой из-за серебряных нитей, но потрогай — сама нежность, — Эрик коснулся материи.

— Правда, как трава летом, ночью.

— Это я купила — я мечтала о ней ужасно долго; отреставрировала один гобелен, не такой сложный, как этот, с Успением; этот старый, а тот был просто в копоти от свечей; и меньше намного, с флаг величиной; на гобелене был Иисус — подросток, таких изображений очень мало в мире; он смотрел прямо на меня, пока я чистила нитки, и улыбался: он держал в руках книгу, будто оторвался на мгновение взглянуть на меня, через века, через Вселенную, на самом интересном месте; приключенческая, наверное, книжка, про каких-нибудь пиратов, ведь тогда уже существовали пираты; он был рыжий, кареглазый, красивый, как один из братьев Фелпс; это были мои первые деньги — за гобелен; и я купила себе книг и эту ткань.

— Ты хочешь сшить себе платье?

Она схватилась за голову.

— Ты что, нет, конечно! Это же святотатство.

— А что с ней делать?

— Танцевать, смотреть, накидывать на плечи, лежать, трогать, — она вытащила весь отрез и положила на ковёр; и стала кружиться в этой крошечной комнатке, будто под снегом, и вытаскивала ещё и ещё ткани: дорогой муар, крепы, тафта, бархат шанжан, ткани гофре, гипюры, шёлк-крэш и бархат-деворе, жаккарды с вытканными рисунками — разноцветные, переливающиеся, целый ворох; вальсировала с ними, бросала их на ковёр и потом упала сверху, как в стог сена; и постучала ладонью рядом — ложись, мол; Эрик улыбался и смотрел на неё сверху.

— Ты совсем ещё девчонка, и я тебя совсем не знаю. Я даже не знаю, как тебя зовут.

И он был такой красивый, такой безупречный: прямой нос, твёрдый подбородок, завитки волос возле ушей и шеи, и щетина эта идеальная, фотографическая, и зелёные глаза с блёстками, казавшиеся в сумраке комнаты совсем чёрными, и ресницы, густые, как листва, изогнутые, и влажные красивые губы, будто с картины прерафаэлитов, — что у неё заболело всё тело, словно она протанцевала всю ночь во сне; он вздохнул и лёг рядом, посмотрел ей в глаза.

— Меня зовут Берилл, — сказала она, и он увидел её имя — сверкающее, как её сокровища; взяла его лицо в ладони: щёки у него были колючие, но это оказалось фантастически приятно, будто гладить молодой кедр; и поцеловала его; она совершенно не знала, как это делается, только в книжках читала; и ей понравилось, какие нежные у него губы, как у неё самой — когда она смотрела на себя в зеркало, после ванны, и трогала своё лицо, представляя, что это кто-то другой, и тело болело вот также, как сейчас. Потом у неё закончился воздух, и она отстранилась.

— И целоваться ты не умеешь, — пробормотал он. — Берилл… драгоценный камень, — и погладил её по волосам, нежным, совсем невесомым. — Я очень боюсь тебя, Берилл, я не знал, что ты здесь есть, в этом городе, и не знаю, что мне делать теперь. Моё сердце думает сейчас совсем не о мосте, не о людях, что, быть может, умирают там, в том городе, до которого не достучаться, не дозвониться, а о тебе… босой девочке, которая не говорит ни с кем, только со мной…

— И с мамой, — сказала она. — Это несправедливо, ты знаешь всё обо мне, а я о тебе — ничего. Расскажи. Какой твой любимый цвет? Что ты читал в детстве? Что пьёшь утром: чай, кофе, или какао, или горячее молоко?

Эрик подумал, что Берилл права: она привела его к себе домой, показала эту комнату, как дети показывают коллекцию фантиков; всё равно осталась такой же загадкой, как пламя свечи, — но стал рассказывать: его любимый цвет — красный; а по утрам он пьёт горячий белый шоколад с корицей — он всегда его заказывал в одной маленькой кофейне в одном портовом городе, где всё время шёл дождь, разноцветный от маяка высоко на горе, который светил красным, синим, жёлтым и зелёным, как новогодняя гирлянда; Эрик купил потом себе кофемашину с хорошим капучинатором — рецепт простой: кипятишь молоко с плиткой воздушного белого шоколада; «так что почти молоко»; обычно он наливает его в тамблер от «Старбакса», коричневый, с золотистой русалкой, и пьёт по дороге на работу, обдумывая тонкости, либо в парке гуляя, когда нет работы, — он живёт в Лондоне, и рядом с его домом большой красивый парк, он собирает листья осенью, сушит в Диккенсе, раскрашивает потом золотой краской; он сын известного иллюзиониста и супермодели; мама сейчас второй раз замужем, у неё от этого брака ребёнок, тоже мальчик, очень миловидный, и она всюду с ним фотографируется, даже снялась с ним в рекламе детского питания; а Эрик в детстве был в отца — смуглый, замкнутый, выразительный, но некрасивый; поэтому он мало интересовал её; он рос на гастролях отца, с огромной труппой, в том числе с инженерной бригадой, которую возглавлял, собственно, его дядя, брат отца, старший, седой с подросткового возраста — пошёл на спор с девушкой на кладбище ночью и увидел там убийство и поседел; дядя был гениальным конструктором и изобретателем, научил Эрика всему, что знал, и самому главному — вдохновению…

— Но сейчас ты очень красивый, разве ей это неинтересно? — вдруг спросила Берилл.

— Интересно, — ответил Эрик, — но мне неинтересно.

— Ты скучаешь по ней? — она привстала на тканях, на локте.

— Нет.

— Я бы умерла без мамы.

— А я без отца и дяди.

— А ты много построил мостов?

— Да. И башен, и домов, и каруселей, и декораций, — она опять легла, он вновь погладил её по волосам. — Мне уже пора идти, Берилл. Спасибо за обед и за секрет. И за поцелуй. Я пока не могу сказать, что чувствую к тебе, прости.

— Ты видишь меня во сне.

— Да, — он поразился её умению угадывать; раз она не хочет, чтобы он называл её ясновидящей, просто улыбнулся. — А ты меня видишь?

— Да, — она оттолкнула его руку. — Ты там танцевал с другой.

Эрик растерялся.

— И что мне делать? Как извиниться? Знаю, я в ответ приглашаю тебя на ужин — завтра, к себе домой. Знаешь, где мой дом? На Краю. Башня с красной крышей. Это удивительный дом, я покажу тебе, чего ты никогда не видела и в книжках об этом не читала. Придёшь? — и он поцеловал ей ладонь, встал, поднял её, и поставил рядом с собой, и придерживал за талию. От неё чудесно пахло — лавандой и болотным багульником — не сильно, но пьяняще; Эрик любил болотный багульник — костюмерша его отца тоже пользовалась саше с багульником, чтобы моль не заводилась. — Придёшь?

Берилл обняла его за талию и закрыла глаза, щека её упиралась ему не в грудь, а ниже — куда-то в желудок, так дети обычно достают до взрослых; и закрыла глаза; Эрик был тронут.

— Приду, — тихо сказала она. — У тебя ведь тоже полно секретов…