Видит Бог - Джозеф Хеллер

Иоав понял, что сердце мое тоскует по Авессалому, и в конце концов решился взять быка за рога. Да я и не пытался скрыть, что хочу видеть Авессалома рядом с собой. Но — закон, вот что угрызало меня, — закон. Как мог я простить одного из моих сыновей, убившего другого, как мог сделать своим преемником юношу, который убил старшего брата, стоявшего впереди него по порядку наследования? Вот Иоав и продемонстрировал мне, какое это, в сущности, плевое дело.

Он начал с того, что нанял умную женщину из Фекои и прислал ее ко мне, чтобы, во-первых, разбить лед, а во-вторых, проторить путь к принятию мер, в пользу коих он намеревался выступить. Он подговорил ее явиться ко мне плачущей и надевшей печальную одежду. Умная женщина из Фекои пала предо мной на лицо свое, и поклонилась, и попотчевала меня скорбным рассказом, как бы правдивым, но сведшимся в конечном итоге к очередной дурацкой притче.

— Помоги, царь! — сказала она.

Я сочувственно спросил:

— Что тебе?

И она принялась хладнокровно ломать предо мной комедию, говоря:

— Я давно вдова, муж мой умер; и у рабы твоей было два сына; они поссорились в поле, и некому было разнять их, и поразил один другого и умертвил его. И вот, восстало все родство на меня. Они хотят, чтобы я отдала им уцелевшего сына, дабы они могли убить его за душу брата его, которого он погубил и который теперь мертв. И так они погасят остальную искру мою, чтобы не оставить мужу моему имени и потомства на лице земли. Но разве это вернет к жизни того, кто убит?

Я рассудил, что правда на ее стороне, и проникся сочувствием к ней.

— Иди спокойно домой, я дам приказание о тебе, — сказал я. — А того, кто будет против тебя, приведи ко мне, и он более не тронет тебя.

Она же ответила:

— Я боюсь этих людей. Прошу тебя, помяни, царь, Господа Бога твоего, чтобы не умножились мстители за кровь и не погубили сына моего.

И я пообещал ей:

— Жив Господь! не падет и волос сына твоего на землю.

Женщина же продолжала решительно, как бы желая большего:

— Позволь рабе твоей сказать еще слово господину моему царю.

Мог ли я отказать?

— Говори.

И сказала женщина:

— Царь, произнеся это слово, обвинил себя самого, ибо почему он не возвращает изгнанника своего?

Тут я ошеломленно ахнул, и на лице ее мелькнул мгновенный испуг.

— Мы умрем, — торопливо продолжала она, как бы предчувствуя гнев, которым могу я ответить на столь неслыханное нахальство, — и будем как вода, вылитая на землю. Но Бог не желает погубить никакую душу. Ты видишь, как и со мной, Он помышляет, как бы и сына, отцом отверженного, не отвергнуть от него навсегда.

И затем сказала женщина:

— Говори, господин мой царь.

— Кто подослал тебя ко мне? — Такими были слова, с коими я, помолчав, обратился к ней и, чтобы она не устрашилась ответить, заверил, что вреда ей не причиню. — Не скрой от меня, о чем я спрошу тебя. Не рука ли Иоава во всем этом с тобою?

И умная женщина из Фекои — достаточно умная, чтобы искусно пользоваться лестью, — ответила мне:

— Да живет душа твоя, господин мой царь мудр, как мудр Ангел Божий, чтобы знать все, что на земле. Ибо точно, раб твой Иоав приказал мне, и он вложил в уста рабы твоей все эти слова.

— Вот, — сказал я, отпуская ее, — скажи Иоаву, что сделала, как он просил, и пошли его ко мне. Кстати, спрашиваю единственно из любопытства, — у тебя действительно есть сын, умертвивший другого твоего сына?

— Нет, господин мой. Да я и не вдова.

— Ясно-ясно.

Что до Иоава, то я охотно спасовал перед его доводами, благо я с самого начала надеялся, что они окажутся неопровержимыми. Я был несказанно благодарен Иоаву за его универсальную перцепцию, согласно которой любые законы незаконны, и, следовательно, такого феномена, как преступление, попросту не существует. И уж разумеется, не смог я оспорить сформулированное им прославленное золотое правило, на котором и по сю пору зиждится весь цивилизованный мир:

— Всегда поступай с другими так, как тебе удобнее.

Сопротивление мое было сломлено окончательно.

— Пойди же, — великодушно уступил я с таким видом, будто это я ему оказываю услугу, — возврати отрока Авессалома.

Тогда Иоав и проделал нечто поразительное — такое, чего я никогда не забуду и чего сам он, вероятно, никогда себе не простит. Он пал лицом на землю и поклонился, и благословил меня, он даже назвал себя рабом моим, а меня — господином и царем. Услышать все это от Иоава?! Я и по сей день не понимаю, что на него нашло. Столь открытая, столь почтительная покорность Иоава изумила меня до того, что я едва не пустил слезу. В те времена все мы, чуть что, заливались слезами.

— Теперь знает раб твой, — сказал Иоав, обнаруживая столь нехарактерную для него чувствительность, — что обрел благоволение пред очами твоими, господин мой царь, так как царь сделал по слову раба своего.

Мне потребовалась целая минута, чтобы оправиться от удивления.

— Но пусть он возвратится в дом свой, — распорядился я, — а лица моего не видит. Да, и пусть поостережется, потому что народ его ненавидит.

И встал Иоав, и пошел в Гессур, и привел Авессалома в Иерусалим. Лишь позже, когда я, сгорбясь, уносил из Иерусалима ноги, двигаясь к Иордану, мне пришло в голову, что мотивы, по которым Иоав обратился ко мне с этой петицией, были отнюдь не гуманными. Подозрения, однажды родившись, не успокаиваются уже никогда, так что я и поныне не склонен доверять Иоаву. Возможно, Авессалом сам все испортил, когда поджег его ячменное поле.

Итак, после трех лет изгнания Авессалом возвратился в дом свой, но лица моего не видел еще два года. И к изумлению моему, выяснилось, что никто к нему ненависти за убийство брата не питает. На самом деле, не было во всем Израиле мужчины столько хвалимого, как Авессалом. Его хвалили за красоту. Я так за него радовался! И родились у Авессалома три сына — мои внуки, естественно, — и одна дочь, которой он дал имя Фамарь, в честь ее несчастной, опозоренной тетушки, а моей дочери. Она была женщина красивая, но это ей не помогло, потому что отец ее все равно вскоре погиб на войне. Женщинам, носящим имя Фамарь, не очень-то везет в Библии, верно? Первой была хананейка, потерявшая двух мужей, из коих вторым стал Онан, изливавший семя на землю, чтобы только не дать ребенка прежней жене хворого брата своего и не продлить род его, за что Бог Онана и умертвил. Ей пришлось вырядиться блудницей и закрыть лицо свое, чтобы подбить Иуду, тестя ее, на довершение левирата, на который она имела полное право, и наградить ее дитятей, происходящим от члена семьи ее покойного мужа. Второй Фамарью была моя Фамарь, ей выпала злая доля быть изнасилованной ее же единокровным братом Амноном. А третья Фамарь еще маленькой девочкой потеряла отца в сражении в лесу Ефремовом, и более о ней никто ничего не слышал.