Эгипет - Джон Краули

Он ступил на густо заросшую мхом тропинку, которая вела в колодезные палаты.

У потемневшей от времени двери он положил руку на камень и прислушался к звуку вод, потом вошел. Где-то вверху, на холме под названием Потир, брал свое начало тот родник, который питал колодец; и брал он свое начало именно в том месте, где, по преданию, Иосиф Аримафейский закопал Чашу, из которой пил Господь на Своей последней вечери. Чаша, потир, кратер, по которой и назван был холм.

Если только холм не был так назван из-за своей формы: перевернутая чаша, из которой льется вода, похожая на вино. Доктор Ди взглянул на камни, по которым бежала вода, — они были сплошь в красных прожилках и пятнах. А еще этот колодец называли Кровавым.

Он выпил этой воды, помолился и двинулся дальше. Дорога вышла из сени зеленеющих деревьев и, по спирали, пошла дальше вверх по склону Тора. Небо стало расчищаться, и в щеку доктору подул свежий ветерок. Чем выше он поднимался, тем шире расстилался вокруг низинный ландшафт, и вроде бы вдали уже показалось море. Четыре холма царили над равниной: Кэдбери-хилл, Потир, холм Суши Весла, похожий на кита, поднявшего в небо могучую спину, и этот, на который взбирался он сам. В древности, и это он знал наверное, все эти холмы были островами; а лощины — дном моря. Гластонбери тогда лежал на острове под названием Авалон, Яблонный остров.

На этот Тор добраться можно было только на корабле; на холме Суши Весла Иосиф впервые ступил на берег и вонзил свой посох в землю. И в этом месте из земли поднялись Тернии, те самые, которые цветут на Рождество. Доктор Ди видел их, Священные Тернии, все в цвету в день Христова появления на свет: потому что взбирался на эти холмы уже много раз, и описывал здешние достопримечательности, и измерял земли вокруг. Хорография была еще одной из прекрасно известных ему дисциплин: измерение и описание участка земли, его содержимого и его геометрических свойств. Вот только не было на всей земле другого такого участка, подобного тому, на котором он сейчас стоял; или, по крайней мере, он о другом таком не знал.

Он шел все дальше, тяжело дыша и вгоняя в землю свой собственный посох. Дорога ушла вбок. Он приближался к вершине; и, пока он шел по спирали вверх, низины и холмы вокруг начали понемногу пробуждаться ото сна.

Льва, которого видел мистер Толбот, с Тора разглядеть невозможно, потому что он лежит на противоположных Сомертону склонах холмов; но доктор уже мог различить Деву на востоке, очерченную то черным, то серебристым росчерком Кэри-ривер, — Деву, которая, подобно Ее Величеству, имела при себе жезл и, подобно ей же, одета была в юбку с широким кринолином. Далее к востоку изогнулся вдоль реки Бру Скорпион, и жалом ему служил острый и блестящий на солнце выступ скальной породы.

Потом проснулся Кентавр, который был еще и Геркулесом, одновременно конем и героем, и сделан был из Пеннардских холмов, или, наоборот, они были сделаны из него, или, может быть, и то и другое разом; шпиль церкви в Западном Пеннарде — стрела в его натянутом луке. А к северу от него был Козерог, и старая крепость под названием Понтерз-Болл как раз приходилась на то место, где должен торчать рог. Доктор Ди шел дальше, посолонь, вокруг вершины Тора. Фигура за фигурой, Двенадцать выступили из небытия, от Овна в Уилтоне и Стрите, с зелеными пшеничными полями по всей спине, которые к концу лета приобретут подобающий золотому руну цвет, и далее по кругу, вплоть до двух Рыб, связанных между собой хвостами: одна — огромный кит холма Суши Весла, другая расположилась в деревушке с названием Стрит, и круглый тамошний церковный двор служил рыбе глазом. Огромный гороскоп, которого никто не сможет ни прочесть, ни даже увидеть, даже с вершины Тора, если не знает, что он здесь есть; хотя увидеть его несложно — в принципе — тому, кто летает в небе, кто парит, вон как тот ястреб, и смотрит вниз.

Так если это был не сон, кто же тогда его нес?

Доктор Ди добрался до подножия башни. Здесь, наверху, вовсю гулял ветер, свежий ветер, который играл бородой доктора и полами его плаща.

Вся страна была теперь открыта взору, и доктор Ди стоял в самом ее центре, как будто у гномона, и оглядывал древний Логр.

Королевства в те дни были меньше; и все же, когда море заполняло все здешние низины и покрывало пески между холмами и возвышенностями, которые представляли собой фигуры, отражавшие царящую над ними вселенскую звездную цифирь, для Артура и его рыцарей королевство громоздилось здесь на королевстве, страна на стране, и всегда хватало места для путешествия в иные страны. Ибо одно королевство есть все королевства: холм, дорога, темный лес; замок, чтобы войти в него; опасный мост, который нужно миновать.

Авалоном звался остров, на который увезли Артура, чтобы он умер там или погрузился в сон; но тот же самый остров звался и Камелот, а в Камелоте царствовал Артур. А еще Авалон был островом Персиваля, по праву наследства, поскольку его отец, король Пелл, царствовал именно здесь: так написано в некоторых древних книгах. Отсюда Персиваль отправился на поиски Грааля: сей Грааль представлялся то чашей, то камнем, то блюдом, и он же был той самой чашей, которую принес на этот северный остров блаженный Иосиф, и до сих пор точил из себя сладкую живую воду: и доктор Ди не далее чем час назад омыл в этой воде лицо и руки.

У башни Св. Михаила доктор Ди сел и запахнул полы плаща. Облака крылатыми небесными существами встали из-за Севернского залива, указав ему двойную серо-белую полосу, которая была его родной землей, Уэльсом, далеко на западе, на том самом западе, куда ушли друиды и унесли с собою прошлое.

Грааль был не один; на свете существовал, или существует, или будет существовать, не один Грааль, а пять, пять Граалей, и нужно пять Персивалей, чтобы их все найти. Есть Граали земли, воды, огня, эфира: камень, чаша, кратер или горн, и та лохань, что в руках у Водолея, знака воздуха. И еще один — Грааль квинтэссенции. Если только этот Грааль не есть вся как она высится над нами перевернутая, о семи сферах, небесная твердь, которая содержит в себе все вещи, которые содержатся внутри всех вещей, чаша, из которой должна испить всякая душа, хочет она того или нет.

Он подумал: едина ли вселенная в себе самой? И верно ли, что в каждой ее части содержится вся она как единое целое?

Много лет назад, много-много лет назад, он открыл знак, который мог означать самую суть вселенной. Он вычертил его при помощи линейки и циркуля и долгие годы потом держал этот знак перед мысленным взором и наблюдал за ним: не станет ли он разрастаться, не станет ли он притягивать к себе те вещи, из которых создан мир: огонь, воздух, землю, воду; числа, звезды, души. И чем дольше он за ним наблюдал, тем явственнее видел, что именно так и происходит. Он стал иероглифом, похожим на иероглифы Эгипта, в которых заключено знание, невыразимое иным путем, поскольку слова чересчур длинны, дабы им его доверить. Он носил этот знак с собой, как женщина носит ребенка, покуда однажды в Антверпене (в ту неделю он сам был — огнь познания, неопалимая купина) не доверил его маленькой книге, и вывалил все, что знал о нем, написал, не ведая, что творит, и очнулся только тогда, когда стал пуст.