Я намерен хорошо провести этот вечер - Александр Снегирев

Бабушка умерла. Родственники не сильно переживали – бабушка была очень старой. Все, кто знал бабушку близко и любил ее, давно были на том свете, а молодые не сильно переживали. Для молодежи бабушка была чужой. Старость часто делает людей чужими.

Уйдя в мир иной, бабушка освободила для меня прекрасную квартиру в доме советских патрициев. Я расхаживал по огромной лоджии, осматривал роскошный вид на город и предвкушал, как мои подруги будут падать в обморок, оказавшись здесь. Оставалось только похоронить бабушку.

Ее сожгли в крематории на окраине города, хоронить надо было в семейной могиле в районе Рижской. Перевоз урны с прахом и захоронение поручили мне. Машину я не вожу, а такси показалось вульгарным транспортом для последнего бабушкиного пути. Я обратился за помощью к Витьке. Тогда у него были «Жигули» шестой модели.

Оказалось, что «шестерка» не на ходу, что Витька врезался на ней в иномарку и теперь расплачивается. Но есть выход: у Витькиного бати под окном стоит старенький «ИЖ-комби» и можно попробовать его раскочегарить. Я сказал, что давай, мол, попробуем. Витька попробовал. «Комби» завелся. Витька подобрал меня на Маяковке, и мы покатили на кладбище. Был солнечный сентябрьский день.

В крематории полный юноша в белом халате с пятнами от еды выдал мне фарфоровую вазу с крышкой, расписанную под гжель. Бабушка любила гжель, и родственники решили похоронить ее в гжельской посуде. Вазу выполнил на заказ какой-то член Союза художников. Мастер росписи под гжель. Оставив автограф в журнале выдачи прахов, я пошел к машине, держа вазу перед собой.

Витька спросил:

– А что там внутри?

Я вспылил:

– Мы приехали в крематорий забрать урну с прахом моей бабушки! Вот крематорий! Вот урна! И как ты думаешь, что в урне? Бабушка!

Витька взглянул на меня с укоризной.

– Я сочувствую твоей потере, просто интересно туда заглянуть, может, ты прах каждый день видишь, а мне не приходилось…

Мне стало стыдно за свою несдержанность. Друг меня выручил, подвез на батином «комби», а я ору на него, вместо того чтобы дать полюбоваться на бабушкин прах. Это на нервной почве, все-таки не каждый день держишь на коленях емкость с останками той, которая забирала тебя из детского сада.

– Извини, старик, смотри сколько влезет, – сказал я и протянул Витьке урну.

Витька отодвинул сиденье назад, чтобы было удобнее, снял гжельскую декоративную крышку и принялся откручивать внутреннюю, жестяную, закупоривающую капсулу. Я тоже решил взглянуть, вопреки Витькиным предположениям, человеческого праха я никогда не видел.

Внутри оказалась серая пыль.

– Липкая, – сделал вывод Витька, сунув в пыль палец и тщетно пытаясь его отряхнуть.

Пыль переливалась, как белужья икра. «Интересно, если у вдов работников ЦК прах похож на белужью икру, то у пролетариев прах, наверное, как перловка, а у интеллигентов как хлебные крошки», – подумал я и тоже сунул палец в вазу. Полюбовавшись на палец, я отерся салфеткой и выбросил ее за окошко.

Мы тронулись.

По обеим сторонам шоссе красиво желтели деревья. Солнце светило, но не жарило. Наш кремовый «комби» тарахтел в левом ряду. Урна с бабушкой уютно устроилась на заднем сиденье. Послышались гудки.

Витька посмотрел в боковое зеркало и поднажал.

«Комби» затарахтел быстрее. Я тоже глянул в зеркало. Сзади напирала замызганная «Газель» с битой фарой. Из-за руля «Газели» высовывалась злобная харя. На спидометре «комби» стрелка дрожала на отметке «сто». Витька дернул рычаги, нажал на педали до упора и даже сам весь подался вперед, но стрелка дальше двигаться отказывалась. Гудение сзади усилилось.