Шарлотта - Давид Фонкинос

В честь этой победы был устроен торжественный вечер.

Как радостно сознавать, что гибель искусства отсрочена!

Актеры, певцы, танцовщики, профессора —

все облегченно вздохнули.

Остаться на сцене, творить для них означало – жить.

Пауле теперь не придется молчать,

Ей разрешили устраивать сольные концерты,

Правда только в еврейском театре и для еврейской публики,

В культурном подобии гетто.

Ассоциация просуществует несколько лет,

Хотя ее будут душить запреты, ограничения, строгий надзор.

А в тридцать восьмом году Зингер уехал к сестре в США.

Именно в это время и разразилась Хрустальная ночь.

Магазины евреев были разграблены, убиты десятки людей.

Сестра умоляла Курта остаться и жить в Америке —

Это его единственный, невероятный шанс.

Так он спасется от смерти, почти неизбежной.

Вдобавок ему обещали должность в тамошнем университете.

Но нет,

Он обязан вернуться на родину

И спасти все, что может быть спасено, – так он сказал.

Курт вернулся в Европу через Роттердам.

Друзья его уговаривали задержаться хоть здесь,

Ведь культурную ассоциацию все равно уже распустили.

Возвращаться в Германию тридцать восьмого – верная гибель.

И Курт, уступив, остался в Голландии.

Снова начал бороться с помощью музыки и искусства,

Повсюду давал концерты,

Но тиски неумолимо сжимались.

Сколько раз он мог бы бежать и спастись,

Однако хотел быть рядом с друзьями,

Служить иллюзорной защитой им всем, таким беззащитным.

Мужество Курта не знало границ.

На фото он выглядит могучим атлетом с пышной шевелюрой.

В сорок втором году его отправили в лагерь Терезин,

Там держали артистов, деятелей культуры и прочих интеллигентов.

Терезин считался образцовым лагерем,

Витриной для делегаций из Красного Креста,

Для посетителей, слепых к тому, что спрятано за витриной.

Для них там ставили спектакли в знак полного благополучия,

А Зингер – тот мог даже играть.

Подняв дирижерскую палочку, он управлял оркестром,

То есть выжившими музыкантами,

Которые в эти недели умолкали один за другим

И умирали, без церемоний.

У Зингера никого не осталось, кроме двух доходяг-скрипачей,

Но он до конца продолжал поддерживать умирающих.

Никто не верил в спасение, кроме него самого.

И вот наступил тот день, когда он погиб от истощения.

Смерть настигла его в январе сорок четвертого года.

Он пал непобежденным.