Колокольчиковый колодец - Любовь Рыжкова

Санитар молча наблюдал за ним, а Борис Ефимович, записав что-то бисерным почерком, устало откинулся на спинку кровати.

– Ради Бога, не отнимайте у меня карандаш, – сказал он, – и принесите еще бумаги. Кажется, теперь это моя единственная радость.

Санитар повернулся и вышел, а через несколько минут в палату вошел доктор Модест Маврикиевич. Он наблюдал за Жадовским с особой тщательностью, потому что история его болезни и в самом деле была уникальна.

– Вы раньше писали стихи? – спросил он Бориса Ефимовича.

– Что? – спросил тот испуганно.

– Я спрашиваю, давно вы пишете?

Борис Ефимович был очень взволнован, видимо, личные переживания действительно оказались необычайно сильными. Казалось, он даже не понимал, о чем его спрашивали.

– Ну, да, – повторил доктор, – вы же только что написали стихотворение.

– Да, написал, – машинально ответил Борис Ефимович.

– Вы можете мне его прочесть? – поинтересовался Модест Маврикиевич.

– Могу, доктор, но это, уверяю вас, в первый раз в жизни.

– Что ж, у нас все когда-то случается в жизни впервые. Прочтите, пожалуйста, если пожелаете.

И Борис Ефимович напевно и очень выразительно прочитал стихотворение.

– Очень даже недурные стихи, – заметил Модест Маврикиевич, особенно мне понравились образы – «со всех желтых сторон», «желтая боль», это, знаете ли, войдет в истории психиатрии.

– Почему… психиатрии? – зачем-то спросил Жадовский.

– Но, вы же, голубчик мой, не профессиональный поэт, хотя у вас – поэтическое мышление, уверяю вас. Это дано не каждому, для этого нужно иметь особый склад ума, души, наконец, нервной системы. Я, знаете ли, тоже баловался в молодости, но это была блажь, не более того. Многие ведь себе это позволяют в юные лета, но потом это проходит. Это, знаете ли, гиперэкзальтация, гиперактивность, способ освободиться от чрезмерных эмоций.

– Каких… эмоций? – вставил Борис Ефимович.

– Чрезмерных, – ответил Модест Маврикиевич и продолжил, – поэты же с этим живут всю жизнь, но у них это – профессия, как следствие одаренности.

– Одаренности? – зачем-то переспросил Борис Ефимович.

– Да-да, это дарование, которое не купишь ни за какие деньги. А у вас это проявилось, видимо, как реакция на сильнейший стресс. Вы так, голубчик мой, защищаетесь от внешних раздражителей. Так что, дорогой мой, пишите стихи. Может быть, они вас и излечат.

– Да нет, – забормотал Борис Ефимович, – это в первый раз.

И тут он вспомнил, что когда-то Лука Петрович тоже советовал ему писать стихи.

– Он все знал! – закричал Жадовский.

– Кто, голубчик? – осторожно спросил его доктор, – вы о чем?

– Лука Петрович Берия! – снова закричал больной и неожиданно заплакал, горько и безутешно, – а вы меня уверяли, что он мертв, – сквозь слезы произнес он, – я же вам говорил, что он бессмертен.

Доктор посмотрел на санитара и сделал ему знак. Бориса Ефимовича уложили на кровать и сделали укол. Он стал затихать и незаметно для себя уснул.

Борис Ефимович тогда еще не знал, что через некоторое время он встретит здесь сначала свою жену – Людмилу Львовну, а потом и своего разлучника – доктора Струпьева.