В конце ноября - Туве Марика Янссон

«Не пойму, почему это они так им восхищаются, – думал хомса, направляясь в сад. – Конечно, то, что он курит трубку, выглядит внушительно. А может, на них производит впечатление, что он уходит, не говоря ни слова, и запирается в своей палатке. Но я ведь тоже ухожу и запираюсь, а это ни на кого не производит впечатления. Видно, потому, что я такой маленький. – Хомса долго бродил по саду в раздумьях. – Мне не нужны друзья, которые приветливы, хотя им нет до тебя дела и они просто боятся выглядеть нелюбезными. И трусливые друзья мне не нужны. Я хочу быть с тем, кто никогда ничего не боится, с тем, кто бы меня любил, я хочу, чтобы у меня была мама!»

Он не заметил, как подошел к большим воротам. Осенью они казались мрачными, здесь можно было спрятаться и ждать. Но хомса чувствовал, что зверька здесь больше нет. Он ушел своей дорогой. Поскрипел своими новыми зубами и ушел. А ведь это хомса Тофт дал зверьку зубы. Когда хомса проходил мимо Онкельскрута, тот проснулся и крикнул: «У нас будет праздник! Большой праздник в мою честь!»

Хомса попробовал было проскользнуть мимо, но Онкельскрут поймал его своей клюкой.

– Послушай-ка меня, – сказал он. – Я сказал Хемулю, что предок – мой лучший друг, что он не был на празднике целых сто лет и что его обязательно нужно пригласить! В качестве почетного гостя! Хемуль обещал. Но я говорю вам всем, что мне без предка праздника не надо! Тебе ясно?

– Да, – промямлил хомса. – Ясно. – Но сам думал о своем зверьке.

На веранде, освещенной слабыми солнечными лучами, сидела Мюмла и расчесывала волосы.

– Привет, хомсочка, – сказала она, – ты приготовил свой номер?

– Я ничего не умею, – уклончиво ответил хомса.

– Иди-ка сюда, – подозвала его Мюмла, – тебя нужно причесать.

Хомса послушно приблизился, и Мюмла принялась расчесывать его спутанные волосы.

– Если бы ты причесывался хотя бы десять минут в день, волосы у тебя были бы совсем неплохие. Они послушные, и цвет у них приятный. Так ты утверждаешь, что ничего не умеешь? Однако разозлиться ты сумел. Только потом залез под стол и все испортил.

Хомса не двигался, ему нравилось, что его причесывают.

– Мюмла, – робко спросил он, – куда бы ты отправилась, если бы ты была большим злым зверем?

Мюмла тут же ответила:

– Подальше от моря. В тот реденький лесок позади кухни. Они всегда ходили туда, когда были не в духе.

– Ты хочешь сказать, когда ты не в духе?

– Нет, я говорю про семью муми-троллей. Когда кто-нибудь из них злился или был в плохом настроении, то, чтобы его оставили в покое, отправлялся в этот лесок.

Хомса сделал шаг назад и закричал:

– Это неправда! Они никогда не злились!

– Стой спокойно! – сказала Мюмла. – Ты думаешь, я могу причесывать тебя, когда ты вот так прыгаешь? А еще я скажу тебе, что иной раз и папа, и мама, и Муми-тролль ужасно надоедали друг другу. Ну иди же сюда.

– Не пойду! – воскликнул хомса. – Мама вовсе не такая! Она всегда добрая и хорошая! – И выбежал, громко хлопнув дверью.

Мюмла просто дразнит его. Она ничего не знает про маму. Не знает, что мама никогда не бывает злой.

Филифьонка повесила последнюю гирлянду – синюю – и оглядела свою кухню. Это была самая закопченная, самая грязная на свете кухня, зато художественно украшенная. Сегодня они будут ужинать на веранде раньше обычного. Сначала она подаст горячую уху, а в семь часов – горячие сэндвичи с сыром и яблочный сок. Вино она отыскала в папином шкафу, а банку с сырными корочками – на верхней полке в кладовке. На банке была наклейка: «Для лесных мышей».

Тихонько насвистывая, Филифьонка изящными движениями разложила салфетки – каждая салфетка была сложена в виде лебедя (Снусмумрику она, разумеется, салфетку не положила, он ими не пользовался). На ее лоб падали крутые завитки, и было заметно, что брови у нее накрашены. Ничто не скреблось за обоями, ничто не скреблось за плинтусами, и таинственные часы перестали тикать. Сейчас ей было не до них, ей надо было думать о своей программе. Она устроит театр теней «Возвращение семейства муми-троллей». «Это будет очень интересно и всем понравится», – подумала она. Она закрыла дверь в гостиную, а кухонную дверь заперла на задвижку. Потом положила лист картона на кухонный стол и стала рисовать. Она нарисовала лодку, в которой сидело четверо: двое взрослых, один подросток, а третий совсем малыш. Самый маленький сидел у руля. Рисунок вышел не совсем такой, как хотелось бы Филифьонке, но переделывать она не стала. Все равно идея была ясна. Закончив рисунок, она вырезала его и прикрепила гвоздиками к палке от метлы. Филифьонка работала быстро и уверенно и при этом все время насвистывала, причем не песенки Снусмумрика на свои собственные мотивы. Между прочим, она насвистывала гораздо лучше, чем рисовала или прибивала свои рисунки к палке. Наступили сумерки, и она зажгла лампу. Сегодня ей не было грустно, она была полна приятных ожиданий. Лампа бросала на стену слабый свет, Филифьонка подняла метлу с силуэтом семьи муми-троллей, сидящих в лодке, и на обоях появилась тень. А теперь нужно прикрепить на стену простыню – белый экран, на котором силуэт поплывет по морю.

– Открой дверь! – закричал Онкельскрут за дверью гостиной.

Филифьонка чуть приоткрыла дверь и сказала в щелочку: «Еще слишком рано!»

– У меня важное дело! – прошептал Онкельскрут. – Я пригласил предка, положи приглашение в шкаф. А вот это нужно поставить возле почетного места. – Он сунул в дверь большой мокрый букет – цветы с листьями и мхом.

Филифьонка глянула на увядшие растения и сделала гримасу:

– Чтобы никаких бактерий у меня на кухне!

– Но ведь это кленовые листья! Я их вымыл в ручье, – возразил Онкельскрут.

– Бактерии любят воду, – отрезала Филифьонка. – Ты принял лекарства?

– Неужели ты считаешь, что в праздник нужно принимать лекарства? – воскликнул Онкельскрут с презрением. – Я забыл про них. А знаешь, что случилось? Я опять потерял свои очки.

– Поздравляю, – сухо заметила Филифьонка. – Предлагаю тебе послать букет прямо в шкаф, это будет вежливее.

И она хлопнула дверью, правда, не очень громко.

18

И вот фонарики зажглись, красные, желтые и зеленые, они мягко отражались в черных оконных стеклах. Гости собрались в кухне, торжественно здоровались друг с другом и усаживались за стол. А Хемуль, стоя у спинки своего стула, сказал: