Большая книга о разбойнике Грабше - Гудрун Паузеванг

Пожарный вернулся в город в разгар карнавала. По улицам проходило праздничное шествие. Собрался весь Чихенау: кто участвовал сам, кто глазел и кричал «карнавалу — ура!». Приехал народ из Чихендорфа и Чихау-Озерного. В центре города было не протолкнуться. Пожарный с трудом пробился к подвальному окошку полиции. Но Грабш уже разглядел ноги пожарного среди множества ног прохожих и подзывал друга радостным свистом.

— Я все время стою жду тебя, — сообщил он и потряс оконную решетку. — Как она там? Живая?

— Конечно, жива-здорова, — ответил пожарный, приседая на корточки перед окошком. — Супруга у вас очень стойкая. Мое вам почтение.

— Ах ты моя Олли, — шмыгнул носом Ромуальд и насухо вытер глаза и нос бородой. — Если бы я только мог к ней попасть!

— Сейчас вы должны попасть к ней, — зашептал пожарный. — Вы ей очень нужны. Именно сейчас необходимы. Вам обязательно надо как можно скорее пойти к ней! Сегодня удобный случай. В толпе вас не сразу заметят. К тому же вся полиция ушла на праздник, кроме часового у вас за дверью. А он довольно худенький юноша. С ним вы легко расправитесь.

— Но дверь-то моя заперта на замок и на задвижку, — вздохнул Грабш. — У меня не хватит сил ее выбить. Откуда у меня взяться силам? Я тут на хлебе и на воде.

— Это дело поправимо, — решил пожарный и побежал через дорогу на ярмарку. Там он купил у разносчика двенадцать крупных пончиков с джемом. И тут на площадь вышла карнавальная процессия с тамтамами, трещотками, хлопушками и бубенчиками. Духовой оркестр, возглавлявший шествие, внезапно преградил путь пожарному, и он уронил один пончик в тромбон. Но и одиннадцать пончиков здорово подкрепили силы разбойника. Пожарный расплющивал их и по одному просовывал между прутьев решетки.

Грабш жадно глотал их, почти не жуя. Потом разбежался и бросился на дверь камеры, так что она слетела с петель и тяжело грохнулась на пол. Но грохот заглушила музыка с улицы.

— У вашей супруги будет для вас сюрприз! — прокричал пожарный Грабшу в окно.

Но тот уже выбежал из подвала, отшвырнул испуганного часового, бросился вверх по лестнице и скрылся в толпе. Когда полицейский поднялся на ноги, пришел в себя и доложил о побеге, разбойник уже протискивался через карнавальную вереницу. Объявили тревогу, и все полицейские рассыпались по городу в поисках Грабша.

Но разбойник успел смешаться с сотнями других Грабшей. Кто же мог отличить его среди ряженых? Полиция арестовала двадцать семь Грабшей и заперла их в подвал, провонявший запахом настоящего разбойника. Когда выяснилось, что все они были не те, кто нужен, полицейским стало стыдно, и они растерялись.

Пришлось капитану Фолькеру Штольценбруку лично приносить извинения каждому из двадцати семи порядочных граждан Чихенбургской округи.

Сладко склеены навек, или На третьем стуле кто-то есть

А Грабш тем временем приближался к окраине города. По дороге ему попалась девушка в белой одежде — продавщица сахарной ваты. Он выхватил у нее ароматное, пушистое, розовое облако и сунул себе за пазуху, вырвал розовые клубки из рук двоих матросов, лакомившихся ватой возле продавщицы, сунул туда же, сверху прикрыл бородой и прибавил ходу, потому что девушка завопила. Разбойник бежал все быстрее. Добравшись до опушки, он едва переводил дух. Он не наелся пончиками, и силы кончались. Но к сахарной вате он не притронулся. Ее надо было беречь для Олли.

Первый раз пришлось сделать привал у черничника, второй раз — у большого дуба, третий раз — у болота. Когда он переходил болото, пошел снег. Следы исчезали под крупными хлопьями. На той стороне болота он просунул голову в лаз меж зарослей ежевики. У входа в пещеру на веревке сохло посудное полотенце Олли в бело-голубую клеточку.

— Олли! — закричал Грабш и бегом побежал к пещере. — Ты дома?

В проеме пещеры что-то зашевелилось. В самом деле, это Олли, просто в шубе! В рыжих волосах у нее застряли сухие листья. Она неуверенно вышла наружу с широко раскрытыми глазами.

— Ромуальд! — обрадовалась она, выскочила из шубы и оказалась на руках у мужа, которого стала целовать в бороду и в нос. — Зайчик мой усатый, блинчик мой черничный, земляничный, любимый разбойничек — наконец-то вернулся!

Он осторожно прижал ее к груди. От радости они оба плакали, и слезы их, смешиваясь, ручьем текли ему за пазуху.

— Я всю зиму боялся, — прошептал он, — что ты, может быть, уйдешь из пещеры. Бросишь меня и уйдешь к своей бабушке Лисбет в Чихау-Озерный или к тете Хильде. А иногда я боялся, вдруг ты вообще умерла? Как ты жила, что ела?

Она погладила его по ушам.

— Лесные орехи, конечно. И буковые орешки с ежевичным вареньем, — ответила она. — Но в последнее время почти одну зубную пасту. Хорошо все-таки, что осенью ты притащил ее полмешка.

— Все, хватит есть зубную пасту, — сказал он. — Смотри, что я тебе принес.