Сын Авроры - Жюльетта Бенцони

Шествие колонны возглавлял кавалерийский полк, за ним следовал полк Жарнакских драгун, за ними шли полки Сали-Гризонский, Королевский Шведский, Босский, артиллерийский Гренобльский, и, наконец, Эльзасский и Лионский. Все они двигались повзводно, и каждый держал ружье в левой руке. Высшие офицеры отдавали честь, знамена были приспущены.

За ними следовали представители лютеранской общины и священнослужители, распевающие гимны под похоронную музыку. Далее — закутанные в траурные плащи люди, а за ними — внучатые племянники маршала господа фон Левенгаупт. Граф де Горе нес урну с сердцем маршала. Герольды в траурных одеяниях несли герцогскую корону и жезл маршала Франции, а также шпагу. За ними следовал сам гроб, который несли на специальных носилках двенадцать драгун, они были в белых перчатках и с траурными повязками на левой руке. На наши каски были повязаны траурные ленты, ниспадающие до плеч. Четыре угла похоронного полотна держали в руках принц Ксавье Саксонский, племянник маршала, граф де Во, граф де Вальднер и барон де Вюрмсер. По обеим сторонам процессии маршировали офицеры полка, а сам полк двигался в две шеренги, с ружьями в левой руке, формируя эскорт.

Господин маршал де Контад, губернатор провинции, следовал прямо за гробом, а за ним — высшие офицеры и просто офицеры из соседних гарнизонов, служившие под началом маршала. Среди них я заметил барона Ле Фора, который раньше был подполковником, — он плакал, как мальчишка на похоронах отца. Также в колонне присутствовали многие иностранные офицеры из Англии и Германии, и все с траурными лентами на руках.

С самого утра каждые полчаса пушки давали залпы. Во время церемонии было дано три залпа из двенадцати орудий, а гарнизон дал три залпа из ружей. Количество иностранцев и зрителей было так велико, что это даже затрудняло ход процессии. Их было приблизительно около пятнадцати тысяч, и количество провожающих гроб маршала было бы гораздо большим, если бы в два часа пополудни не закрыли городские ворота. Около пяти часов процессия подошла к церкви Сен-Тома, у дверей которой располагался почетный караул драгун. Вся церковь была задрапирована черными полотнами, освещена, украшена как внутри, так и снаружи. Тело было помещено на помост, и я в окружении двенадцати драгун возложил знамя к его ногам. Было так жарко, что пятеро моих драгун почувствовали себя плохо, и их пришлось отпаивать в ризнице вином.

Все музыканты Страсбурга исполняли разные композиции на один или несколько голосов, а потом все переросло в гигантский хор. Господин Блессиг, юный лютеранский левит, произнес похоронную молитву, в которой не забыл упомянуть полк маршала. Ему долго, очень долго аплодировали все присутствующие, что было бы более уместно в театре, а не в церкви, пусть и лютеранской. После этого гроб с телом маршала спустили в склеп, находящийся под мавзолеем. Когда все закончилось, было уже семь часов вечера.

К девяти часам я вернулся во дворец принца Максимилиана Цвайбрюкена, полковника Эльзасского полка, который пригласил меня на ужин. Такого моря шампанского, как там, я еще никогда в жизни не видел!»

* * *

На этот раз все сказано. Все расставлено по своим местам и всего достаточно, даже шампанского, которое так любил Мориц.

А за закрытыми воротами церкви Сен-Тома, оставленный в тишине и в темноте, он лежит, словно живой, и по сей день. Его беломраморное изваяние с лавровым венком на голове, облаченное в доспехи, — сходство, кстати, просто поразительное! — как будто спускается по ступеням пирамиды. Прекрасный и гордый, маршал словно ждет, когда вновь заиграют на его лице первые лучи утренней зари.