Индийская принцесса - Мэри Маргарет Кей

Больше всего Уиграма беспокоило первое соображение. Он, всегда считавший англо-афганскую войну 1839 года делом не только совершенно ненужным, но и безнравственным, приходил в ужас при мысли, что история повторится, и считал, что долг всех благородных людей – постараться не допустить войны. В первую очередь, полагал он, требуется точная и неотредактированная информация о подлинных намерениях эмира и его народа.

Если будет убедительно доказано, что Шер Али строит козни в сговоре с царем и собирается подписать договор, позволяющий России основать военные посты и надежно закрепиться в Афганистане, тогда сторонники «наступательной политики» правы и чем скорее Британия вмешается с целью предотвратить такую ситуацию, тем лучше, так как о подконтрольном России Афганистане, с русскими войсками, стоящими вдоль северо-западных границ Индии, не могло идти и речи. Но действительно ли эмир замышляет такое? У Уиграма было тревожное ощущение, что Каваньяри, лорд Литтон и прочие страстные поборники «наступательной политики» введены в заблуждение информацией, поставляемой афганскими шпионами, которые, отлично зная, что именно надеются услышать сахибы, докладывали лишь то, чем предполагали угодить, и умалчивали обо всем остальном (эта странность, возможно, объяснялась скорее уважением к правилам хорошего тона и желанием сделать приятное своим работодателям, нежели умышленным стремлением ввести в заблуждение).

Уж кто-кто, а Каваньяри должен был знать это и делать поправки на данное обстоятельство. Но понимают ли вице-король и его советники, что донесения таких шпионов, исправно посылаемые в Симлу заместителем комиссара Пешавара, могут быть односторонними и не давать полной картины? Что шпионы, в конце концов, получают за свою работу плату, а потому могут считать своим долгом сообщать только такие новости, которыми рассчитывают порадовать хозяев? Именно эти мысли в последнее время неотступно преследовали Уиграма, и рассказ Уолли об Аштоне подал ему идею…

Аштон провел почти два года в Афганистане и наверняка обзавелся там друзьями, во всяком случае в деревне своего приемного отца Кода Дад-хана. К тому же все в Мардане знали, что рисалдар Зарин-хан был далеко не единственным патханом в корпусе, считавшим Аштона чуть ли не кровным братом. Допустим, Аштон сумеет убедить своих друзей создать что-то вроде разведывательной службы, занимающейся сбором достоверной информации, которую они станут передавать ему, а он – командующему или самому Уиграму для последующей передачи Каваньяри, который, независимо от своих личных взглядов, непременно будет посылать все сведения в Симлу. Друзья Аштона, вне всяких сомнений, будут рассказывать «Пелам-Дулхану» правду (они знают, что он придерживается иного образа мыслей, чем «сахиб-логи»), а сам Аштон будет повторять все дословно, не подгоняя полученную информацию под какие-либо свои или чужие теории.

По крайней мере, хоть какой-то план, и не исключено, что он сработает, а в настоящий момент нельзя пренебрегать ни одной возможностью.

Подгоняемый тревожным сознанием, что дело не терпит отлагательств, а время истекает, Уиграм воспользовался первой же возможностью, чтобы отправиться вместе с Уолли в Атток на выходные. Из соображений секретности они прибыли в город после наступления темноты и остановились в дак-бунгало с заранее приготовленной историей о своем намерении поохотиться на следующий день. Правда, в конечном счете идея Уиграма принесла совершенно неожиданный для него результат.

Саис Уолли отправился в дом бегумы с запиской для Аша и вернулся с ответом, когда они ужинали. Часом позже двое мужчин покинули дак-бунгало и при ярком свете звезд двинулись пешком по Пиндской дороге, а потом свернули на боковую тропу и вскоре подошли к воротам в высокой стене, где их поджидал афридий с фонарем в руке. Уиграм, прежде не видевший Аша в подобном платье, не сразу понял, кто перед ним.

Капитан Бэтти тщательно обдумал все доводы, которые готов был привести, и соображения, которые собирался изложить, и был уверен, что учел практически все. Но в ходе своих размышлений он даже не вспомнил о Джули Пелам-Мартин, урожденной Анджули-Баи, принцессе Гулкота, ибо считал сей брак неразумным и отвратительным и не имел ни малейшего желания знакомиться с бывшей вдовой. Однако Аш провел своих гостей через тенистый сад к маленькому двухэтажному павильону, бара-дури, стоящему на прогалине между фруктовыми деревьями, поднялся вместе с ними по короткой лестнице к занавешенной тростниковыми шторами верхней комнате и сказал:

– Джули, это еще один мой друг из полка. Познакомься с моей женой, Уиграм…

И Уиграм обнаружил, что обменивается европейским рукопожатием с девушкой в белом и думает, как недавно думал Уолли (правда, без эмоций, испытанных последним), что она прелестнейшее создание из всех, каких он встречал прежде.

Уиграм увидел, как она перекинулась коротким взглядом с Ашем, и, хотя он никогда не отличался особо богатым воображением, ему показалось, как некогда показалось Кака-джи, будто между ними мгновенно возникли незримые токи, связывающие их столь прочно, что у них не было необходимости прикасаться друг к другу или даже улыбаться, чтобы доказать: два человека порой действительно являются единым целым. Он понял также, что имел в виду Уолли, когда сказал, что «рядом с ней спокойно». Но он почему-то не ожидал, что она окажется такой молодой – и такой беззащитной на вид. Это изящное юное создание в белой шулве показалось Уиграму почти ребенком, он смущенно подумал, что его ввело в заблуждение слово «вдова» – вдовы ведь не бывают такими молодыми, – и почувствовал вдруг, как земля уходит у него из-под ног, хотя едва ли сумел бы объяснить, с какой стати. Но факт оставался фактом: одного вида Джули оказалось достаточно, чтобы значительная доля предвзятых мнений бесследно испарилась, и внезапно он усомнился в своих силах и, как следствие, в разумности предложения, которое собирался сделать.

Не наивно ли предполагать, что Каваньяри да и все прочие, коли на то пошло, откажутся от своих взглядов и политики единственно на основании информации из неофициальных источников, отличающейся от той информации, которой они располагают? Наверное, он, Уиграм, берет на себя слишком много, самонадеянно воображая, что люди вроде Каваньяри и вице-короля, не говоря уже о «шишках» в Симле, не отдают себе отчета в своих намерениях и нуждаются в помощи и совете несведущих дилетантов. И все же… Уиграм вдруг понял, что Аш обратился к нему с каким-то вопросом, и что-то ответил, сразу поняв по недоуменно вскинутой черной брови, что ответом невпопад выдал свою невнимательность.

Уиграм покраснел, смущенно извинился и, повернувшись к хозяйке, сказал:

– Прошу меня простить, миссис Пелам. Боюсь, я не слушал. Крайне невежливо с моей стороны, но я надеюсь, вы простите мне мою невоспитанность. Видите ли… я приехал сюда с целью сделать… одно предложение вашему мужу, и я думал о нем, вместо того чтобы слушать.

Анджули серьезно посмотрела на него, а потом кивнула и любезно промолвила:

– Понимаю. Наверное, вы хотели бы поговорить с моим мужем наедине.

– Только если вы позволите.

Она коротко улыбнулась обворожительной улыбкой, поднялась с места и сложила ладони, но потом, вспомнив предупреждение Ашока, что у ангрези так делать не принято, со смехом протянула руку и проговорила на своем старательном английском: