Королек - птичка певчая - Решад Нури Гюнтекин

— Помилуйте, доктор-бей, я так давно живу у вас…

Хайруллах-бей снова подбоченился.

— Хорошо, ваше превосходительство барышня. Вы хотитеуехать? Отлично! Но qvo vadis?[101] Я ответила с улыбкой:

— Милый доктор, я сама себя спрашиваю, куда мне ехать?Но ясно одно: ехать надо. Не могу же я оставаться у вас до бесконечности… Нетак ли? Вы оказали мне помощь в самую трудную минуту жизни.

— Нечего болтать, девчонка. Мы с тобой сталиприятелями-чавушами[102]. Вот и все. Брось молоть ерунду!

Хайруллах-бех потрепал меня по щеке.

Я продолжала настаивать:

— Доктор-бей, остаться здесь — большая милость дляменя. Уверяю, рядом с вами я очень счастлива. Но сколько можно быть обузой длявас. Вы очень гуманны, самоотверженны…

Доктор разлохматил мои короткие волосы и принялся опятьпередразнивать меня. Он вытянул губы дудочкой, втянул щеки и запищал тоненькимголоском:

— Гуманность, самоотверженность!.. Мы что, трагедиюздесь с тобой играем, сумасшедшая девчонка?! Не понимаешь, что ли? Плевал я нагуманность и самоотверженность! Я всегда жил ради собственного удовольствия иза тобой ухаживал ради собственного удовольствия. Стал бы я смотреть на твоюфизиономию, если бы ты мне не нравилась! Услышишь, что я кинулся сминарета, — не верь. Тем, кто скажет, будто я совершил самоотверженныйпоступок, можешь возразить: «Откуда вам известно, какое удовольствие получилэтот старикашка-эгоист!» У Мольера есть один герой, очень мне нравится.Человека колотят палками, ему кто-то приходит на помощь, но этот герой гонитвсех и кричит: «Продолжайте, сударь, свое дело. Господи, господи!.. Может, мненравятся побои!» Оставим болтовню. Если к моему возвращению твои комнаты небудут приведены в порядок, — горе тебе, пеняй на себя. Клянусь аллахом, уменя есть знакомый молодой сторож — настоящая дубина; я позову его и насильновыдам тебя за него замуж. Понятно, какое наказание тебя ждет?

Я знала, что Хайруллах-бей сейчас начнет, как обычно,непристойно шутить, и тотчас убежала.

Хайруллах-бей стал для меня настоящим отцом и хорошимдругом. В его доме я не чувствую себя чужой, даже бываю счастлива, насколькоможет быть счастлива девушка, у которой, как у меня, разбито сердце, искалеченажизнь. Я придумываю себе тысячи всевозможных дел, помогаю старой кормилицеХайруллаха-бея, копаюсь в саду, прибираю дом, просматриваю счета доктора.

Что я буду делать, если уеду отсюда? Ведь я теперь инвалид.Правда, здоровье постепенно восстанавливается, но я чувствую: что-то во мненадломилось. У меня никогда уже не будет прежней силы, прежнего оптимизма, имир не будет казаться мне таким счастливым.

Настроение часто меняется. Смеясь, я начинаю плакать, плача— смеюсь. Вчера вечером я была очень весела. Ложась спать, чувствовала себясовсем счастливой, а под утро, когда было еще темно, проснулась в слезах.Почему я плакала? Не знаю. Мне казалось, будто этой ночью я обошла все дома насвете, собрала все горести и печали и наполнила ими свое сердце. Объятая такойбеспричинной, необъяснимой тоской, я дрожала, всхлипывая: «Мамочка! Мамочкамоя!» — и зажимала рот, чтобы не закричать.

Неожиданно из-за двери раздался голос Хайруллаха-бея:

— Феридэ, это ты?! Что с тобой, дочь моя?

Старый доктор со свечой в руках вошел в комнату и, неспрашивая, почему я плачу, принялся утешать меня самыми обыкновенными, дажебессмысленными ласковыми словами:

— Все это ерунда, дочь моя. Чепуха. Обыкновенныйнервный припадок. Пройдет, дитя мое. Ах, дочь моя…

Меня трясло, я всхлипывала, широко раскрывала рот, словноподавившийся птенец. По щекам текли слезы.

Доктор повернулся к окну и в темноте погрозил кому-токулаком:

— Да покарает тебя аллах! Сделал несчастной такую замечательнуюдевушку!

Что же я буду делать одна в часы подобных приступов тоски иотчаяния? Ну да что там… Зачем думать об этом сейчас? Этот месяц, а может бытьдаже больше, доктор не оставит меня одну.