Летняя королева - Элизабет Чедвик

Жоффруа сидел на кровати, потирая больную ногу.

– Помни, ни слова никому о другом деле. К нему следует подойти с величайшей деликатностью.

Генрих взял в руки арфу, извлек пару нот.

– А я, значит, по-твоему, не деликатен?

– Просто напоминаю, что́ стоит на кону, только и всего, – раздраженно ответил Жоффруа.

– Я знаю, что́ стоит на кону, сир. Я не ребенок, нуждающийся в наставлениях, как и вы не старик, впавший в детство.

Жоффруа вспыхнул, в его взгляде сверкнула молния. Однако он предпочел сделать вид, будто сын его рассмешил.

– Зато ты все такой же дерзкий щенок. Я запрещаю тебе выходить на первый план. Нам нужно заручиться согласием Людовика.

– Я буду кроток как ягненок, – пообещал Генрих с насмешливым поклоном.

Отец фыркнул, не поверив ему ни на секунду.

Людовик восседал в великолепном резном кресле в своих покоях, а перед ним расстелили ковер, чтобы удобнее было опускаться на колени тем, кто выражает свое почтение. Генрих разглядывал того, чье место он займет в постели герцогини Аквитанской, если осуществится их план. В свои тридцать с небольшим Людовик Французский оставался красивым мужчиной с поразительно светлыми волосами и синими глазами. На первый взгляд у него было открытое славное лицо, но за приятной внешностью угадывалась замкнутая натура. В его голове могли роиться какие угодно мысли – или вообще никаких. Недавняя болезнь оставила свой след, отсюда и впалые щеки; он выглядел усталым и бледным, но бодрился. Его правая рука лежала на скипетре, украшенном горным хрусталем и золотом, а на среднем пальце правой руки сверкал подходящий по стилю перстень с реликварием из горного хрусталя.

Генрих опустился перед Людовиком на колени, но для него это была пустая формальность, знак того, что он уважает власть. Людовик, конечно, помазанный король Франции, но в то же время обычный человек, причем далеко не всесильный.

Король поднялся и даровал каждому поцелуй в знак примирения. Юноша сосредоточился на том, чтобы ничем не выдать своих чувств. Когда губы короля слегка коснулись его щеки, Генрих приложил все усилия, чтобы не вздрогнуть. Было в этой секунде что-то завораживающее, но неприятное. Молодой человек понимал, что затеял опасную игру и дело тут гораздо серьезнее, чем дипломатический обман. Он не хотел оказаться в ситуации, когда, подобравшись совсем близко к противнику, случайно выдаешь свое присутствие.

– Надеюсь, вы приходите в себя после болезни, – заботливо произнес Жоффруа, как будто вовсе не он чуть раньше рассуждал с Генрихом о том, что будет, если Людовик не оправится после кори и умрет.

– Благодарю вас. С Божьей помощью, я в порядке.

– Рад слышать, сир, – продолжил Жоффруа, – но ваше нездоровье, по крайней мере, дало нам возможность начать переговоры, а не сражаться.

– В самом деле, – поддакнул Людовик. – Лучше хранить урожай в амбарах, чем сжигать его в полях.

Генриху с большим трудом удавалось сидеть смирно и не дергаться, пока шел обмен банальностями. В Англии урожаи его сторонников постоянно подвергались сожжению на полях. Ему нужно было поехать туда и разобраться с этим, но сначала предстояло решить трудности с Людовиком.

Из темницы привели Жиро де Берле, по-прежнему в кандалах. Это был один из самых неприятных моментов предстоящих переговоров. Железные оковы растерли его запястья, от него разило темницей Анже, в которой до сих пор томилась его семья.

Людовик сел прямо, дипломатическая улыбка исчезла с его лица.

– В чем дело? – возмутился он. – Зачем вы привели этого человека ко мне в цепях?

Жоффруа пожал плечами:

– Это мой вассал, но он задумал свергнуть меня и успел разорить монахов аббатства Сент-Обен, которым я покровительствовал. Я привел его сюда, потому что он является одной из причин наших разногласий.

Бернар Клервоский, стоявший позади Людовика и ловивший каждое слово, теперь вышел вперед и стукнул посохом об пол.

– Что можно сказать о господине, который мстителен сверх всякой меры? Вы уничтожаете этого человека из-за собственной гордыни и злобы.

Жоффруа бросил на аббата Клерво презрительный взгляд:

– Будь я мстителен сверх всякой меры, этот человек был бы уже мертв – давно четвертован и повешен, а его семья изгнана, чтобы умереть с голоду. Даже не пытайтесь читать мне проповеди, аббат.

Жиро из Монтрея, пошатываясь, подошел к Бернару и рухнул перед ним на колени со склоненной головой.

– Отдаюсь на вашу милость, – почти рыдая, произнес он. – Если вы и король не вмешаетесь, я умру в кандалах, как моя жена и дети.

– Такого не случится, обещаю, – мрачно изрек аббат Бернар. – С Богом не шутят.

– Скажите об этом монахам Сент-Обен, – парировал Жоффруа. – Если он вам нужен, то назовите свою цену, иначе он вернется со мной и сгниет в Анже.

Бернар опустил руку на плечо Жиро де Берле, чтобы тот успокоился, а сам устремил горящий взгляд на Жоффруа:

– Никуда он не вернется, мой господин, ибо ваши дни на этой земле сочтены, если только вы не раскаетесь.

Жоффруа прищурился.

– Ты не имеешь права говорить ни за Бога, ни за короля, старик, – возразил он. – Посчитай, сколько тебе осталось дней, прежде чем считать время, отпущенное другим. С тобой я больше ничего обсуждать не буду. Ты надо мною не властен.

Повернувшись на каблуках, он вышел, оставив после себя оглушительную тишину.

Генрих поклонился Людовику, даже глазом не повел в сторону аббата Клерво и несчастного, закованного в цепи бывшего кастеляна Монтрея и поспешил за отцом.

Тот с поджатыми губами ждал в конюшне, пока конюх не оседлает его коня.

– Удачно все прошло, – саркастически заметил Генрих.

– Я не позволю, чтобы какой-то стервятник-цистерцианец бросал мне в лицо черные пророчества и вмешивался в мои дела. Я приехал сюда вести переговоры с Людовиком, а не с аббатом Сито.

– Но Людовик, видимо, поступил так намеренно.

Жоффруа забрал у конюха уздечку.

– Я тоже уезжаю сейчас намеренно, – бросил он. – Пусть поварится в своем соку. Мы здесь для того, чтобы вести переговоры, а не для того, чтобы позволить им взять верх. Дадим им время вывести «святого» Бернара из перепалки и сами узнаем, каково наше положение.

Наконец анжуйские гости, отец и сын, вернулись с конной прогулки. Алиенора скрыла свое нетерпение, стоя вполне спокойно, пока служанки заканчивали ее одевать. Наряд и внешний вид были важными инструментами дипломатии, особенно в присутствии графа Анжуйского. Его сына, молодого выскочку герцога Нормандского, она до сих пор не встречала и потому испытывала любопытство.

Они приехали в начале дня, но неприятности не заставили себя ждать. Ей только еще предстояло поприветствовать гостей, но до нее уже дошла весть, что отец и сын покинули переговоры после обмена резкостями с Бернаром Клервоским. Алиенора не обратила на это почти никакого внимания. К таким театральным жестам часто прибегали во время переговоров. Ей донесли, что аббат удалился на молитву, забрав с собою кастеляна Монтрея, с которого сняли кандалы, а Жоффруа и его сын возобновили переговоры.