Присвоенная - Марина Багирова

Ищейки вернутся завтра. Что я узнаю?

Эпилог (Кристоф)

* * *

Прошел почти год, как Мойра стащила мой дневник и отослала ей. Несносная девчонка. Раньше, лет 100 назад, …нет, я точно знаю, сколько лет назад, я знаю это до минуты…, раньше, неспособный наказать ее, я бы спустил пару десятков шкур со слуг, и мне бы стало легче. Сейчас же я даже не разозлился. Мне почти все равно…

Наивная, она думает, это может мне помочь. Мойра не понимает — любые слова бессильны,… ведь все, пригодные в человеческом языке для извинения, я уже использовал… Сколько лет прошло, а я до сих пор помню ледяной взгляд Дианы, помню, будто видел его только что. Мойра не знает, что замерзшее от обиды сердце тронули только два слова — «Ты свободна», …окончательно лишившие мою бесконечную жизнь смысла…

Я подарил ей то, о чем она так страстно мечтала… нет, я лишь вернул украденное. Но как же это было больно…

Я не знаю, что делать.

Каждый день я начинаю с вопроса: «А может быть…?». Будто сложная математическая задача, он требует полной концентрации моего внимания. Иногда ответ приходит почти сразу — долгожданный, желанный, искушающий… А значит, неправильный. И я снова возвращаюсь к вопросу, и смотрю на него со всех сторон, боясь упустить, не учесть, ошибиться…

К вечеру я уверен в ответе — «Нет».

Я в безнадежном лабиринте. Где-то снаружи есть мир, который счастлив ее присутствием. А здесь, во мраке моего отчаяния, непроницаемые стены полны ходов, ведущих в никуда. Я знаю, что выход есть. По крайней мере, он должен быть. Но, без конца заглядывая в многочисленные ответвления решений, я натыкаюсь только на тупик. Что бы я ни сделал, что ни сказал — я понимаю — это не вернет ее. Измученный безысходностью, я продолжаю искать выход наружу — к ней, снова и снова упираясь в глухую стену…

Но выход есть.

Я верю в это. Может ли не верить в чудо, проснувшийся от комы длиной в тридцать лет?

Сверхщедрая судьба решила вернуть мне жизнь, отобранную раньше. И я ни за что бы не подумал, что принесет ее в ладони человек, которого я ненавидел, как никогда и никого другого.

С того дня, миллионы раз воспроизведенный моей безупречной памятью, его визит стал маяком в предрассветном океане, напоминая — надежда есть…

И выход есть…

* * *

Он приближался, окутанный облаком ее аромата — я чуял ее поцелуи на его губах, ее прикосновения к его рукам, ее длинные волосинки, запутавшиеся в его волосах. То, насколько все его тело пропиталось ее запахом, кричало мне в лицо, как они были близки. И хуже всего — еще утром они занимались любовью.

Я даже вспомнил, что живу. Ненависть нахлынула, окрашивая все вокруг черно-багровым… Мне вдруг безумно захотелось крови — его, давно забытое пылающее ощущение, и я поймал себя на том, что по привычке, отточенной веками, уже проверил остроту клыков на языке, найдя ее идеальной, как и всегда. Осталось лишь атаковать…

А убить его ничего не стоило. Еще один муравей под моей ногой, способный — самое большее — куснуть. Но как я мог лишить ее опоры? С кем она будет сгорать? Огромным усилием воли я заставил расслабиться стальную пружину внутри себя.

Как он посмел! Зачем пришел? Что может еще от меня понадобиться тому, кто давно отобрал самое ценное?..

Он вошел, и ярость снова заслонила мир, как только их переплетенные воедино запахи ударили в меня всей мощью, и на какое-то время я был очень неуверен, что сумею удержаться от атаки.

Напоминая себе в который раз: «Ради нее…», я сфокусировался на деталях внешности непрошенного гостя, отвлекаясь от главного — жгучего желания напиться его крови.

Кайл постарел. Неизбежность изрезала его лицо глубокими морщинами, лишила блеска глаза, а тело — уверенности движений, присущей молодости.

Я усмехнулся — с чувством превосходства. Младенец …нет, зародыш… по сравнению со мной, он подходил уже к закату своей жизни. А я, древнейший из древних старцев, все еще полон сил, красив и …молод! Разве не смешно?

Но вдруг, увидев такую же ухмылку превосходства и на его лице, мне расхотелось потешаться над судьбой — Диана оставалась рядом с ним. По собственному выбору. И его старость не была причиной для насмешки. Ведь все они стареют.

И Диана тоже…

Не думая о том, что делаю, я стал примерять прошедшие десятилетия и на нее. И тут же поплатился — чуть не застонал от муки. Проклятье! Я должен был бы уже смириться за столько лет… Хотя, что эти тридцать лет в безбрежном океане моей жизни — капли. …Но были ли другие тридцать, что ощущались как века?

Мы обошлись без приветствий — ни один из нас не желал сопернику здоровья или хорошего дня. И лишь долго смотрели друг на друга с воскресшей ненавистью — он, ничтожный муравей, и я, сильнейший в этом мире.

…Странно, когда-то это слово — сильнейший — вызывало во мне бурю эмоций. Я, зачарованный его волшебством, с непреодолимым напором доказывал миру и себе, что мне нет равного по силе. Что я превосхожу всех!

Но сейчас я без колебаний уступил бы это слово и все, что оно значит, Кайлу, если бы в обмен смог получить драгоценную жизнь с Дианой…

Мне так хотелось расспросить о ней, узнать хоть что-нибудь: здорова ли она, все ли есть у нее, не скучно ли ей там, в глуши, живется, счастлива ли…

Но унижаться я не собирался и спокойно, гордясь своей невероятной выдержкой, сказал:

— Что привело тебя в мой дом?

— Необходимость.

Конечно же! То, что он был здесь, подтверждало, что необходимость перевесила весь его страх передо мной. Прийти сюда, в мой дом, мимо оскалившейся охраны, и требовать со мною встречи! …Должно быть, ему это было очень нужно.

Борясь с огромным искушением одним укусом вырвать его горло и, наконец-то, утолить свою мучительную ревность, я жестом указал на кресло и сам сел в такое же напротив — мгновенно, заставив Кайла вздрогнуть. Я не стал скрывать злорадную ухмылку — от его отточенных рефлексов охотника мало что осталось.

Придерживаясь за подлокотники, точно оберегая больную спину, он осторожно опустился на сидение. Почти старик, подумал я с презрением, но тут же оборвал себя. Важней другое. Что привело его сюда?

Повисла пауза. Нахмурившись, он посмотрел на меня, как обычно, раздражающе-прямо, пристально, как никто другой из людей не мог, и было ясно — он решался на что-то очень тягостное.

— Видишь ли, Кристоф, дело в том, что Диана скоро останется одна…

Он болен? Странно, его запах чист — для своего возраста он в отличной форме. Но, может, речь не о болезни… Он, что же, не в состоянии обеспечить ее на склоне лет? Пришел просить о помощи меня? Нет, вряд ли, его визит не выглядит униженной мольбой.

Но я, конечно, помогу ей, …когда она останется одна. Вот только как мне удержаться, чтоб не помчаться к ней, …когда она останется одна? Ведь будет только хуже — увидеть, как время разрушило ее, подталкивая ближе к краю жизни…