Сайз новогодний. Мандариновый магнат - Инга Максимовская

— О, это прогресс, — кривит она в улыбке свои ведьмячьи губы, похожие на переспелую ягоду. — Не курица? Курочка? Глядишь к концу третьего дня дорасту до бройлера.

— Жаль до жар-птицы, вряд — ли. Не зли меня, — в голове мутится от ее нахального тона. Чертовы губы. Чертова девка. Она не сопротивляется, когда я хватаю ее за затылок и с силой вгрызаюсь в мягкую плоть. На вкус ее рот сладкий как ягода. Да она и не смогла бы. Я загнал чертовку в угол. Но и отвечать на мой поцелуй не торопится. Обмякла как кукла тряпичная, и только глаза выдают ее страх, смешанный с болью и злостью. Гремучая смесь.

— Мам, я готов, — несется из холла, вышибающая дух, радость, заставляя меня резко отпрянуть от моей клубничной жертвы. — Я еще лопату взял. В замке же надо будет копать чего — нибудь.

— Пусти, — стонет девка, так жалостно, что у меня поднимаются волоски на всем теле. — Меня ждет Вовка. А я не готова.

— Прости, — морщусь, не желая отпускать добычу.

— Я построю крепость и уйду, — дрожит она своим комариным писком.

— Да, пожалуй так будет лучше, — до боли сжав пальцами переносицу хриплю я. Она уйдет, и унесет с собой сумасшествие новогодней ночи и, кажется, душу этого дома.

— Но сейчас, Глеб, пожалуйста, не разочаровывай сына, — ее шепот касается сердца. Да, именно так. Я не думал, что такое бывает. — Он так ждет

— Нет. Я уезжаю на работу.

Бежать. Надо просто уйти, чтобы не видеть, как она испаряется в снежном танце. Просто малодушно свалить и ее не останавливать. Нам и так хорошо с сыном. Было хорошо, пока на мои колени не свалился помпончатый ангел в варежках из снежных хлопьев.

Сижу в кабинете и слушаю радостный смех и визг, полный счастья. Я не знаю, что на меня нашло. Затмение что ли на солнце случилось, а может это морозный морок, заколдовавший наш с сыном замок. Час прошел, как она ушла, но я до сих пор чувствую вкус клубничного фраппе на своих губах, и не могу дышать. Маленькое фото на столе меня сегодня раздражает. С него смотрит Алька. Нет. Не осуждающе, а зло. Буравит взглядом, словно обвиняя в предательстве. Странно, мне всегда нравился этот снимок, и только сейчас я замечаю, что смотрел на него неправильно. Предвзято, что ли. Как на икону, виня себя и пытаясь вымолить прощение. Шесть лет выжигающей душу вины. Шесть долгих лет осознания, что я сам виноват в том, что моя жена меня возненавидела. Что предпочла умереть, лишь бы не быть со мной. Что рискнула жизнью сына, для того, чтобы сделать мне еще больнее.

Фотография летит в камин, кружась как завьюженная.

— Я не виноват, ты слышишь? — кричу я, подняв к потолку лицо, будто моя боль сможет меня услышать. Нельзя заставить человека любить. Алька не смогла себя принудить. А я просто вовремя не понял истины. Жил, как будто черновик. И теперь снова лезу в ту же самую ледяную реку, в которой нет брода. Но я пробуждаюсь. И кажется оживаю. И виновата в этом визжащая за окном курица.

— Леся, я приеду? — клин клином вышибают. В телефоне молчание, но я знаю, что конечно она меня примет. Это одна из ее служебных обязанностей.

— Буся, только прихвати фруктиков и шипучки с золотыми хлопьями, — гнусит моя отдушина, вся насквозь ненастоящая. Но тем лучше, она не сводит с ума и пахнет не сладостью, а горьким деревом с нотками кофе. Это как раз то, что мне сейчас надо для отрезвления.

Уличный холод слегка помогает остудить голову. Оделся я как на парад и кажусь сейчас сам себе дураком. Стою на пороге дома, поправляя воротник пальто, ожидая, что Лиса появится вдруг и увидит меня вот такого — красивого. Дурак. Надо же. Зря я себя убеждал, что ряжусь для любовницы.

— Лови, — веселый детский голос раздается совсем рядом. От неожиданности я поскальзываюсь. Ну конечно, только этого мне сейчас не хватало. Развалиться перед наглой авантюристкой, красивой кучей Бриони. — Папа, ложись, атака.

Как раз в этот момент я беру ситуацию с падением под контроль, зависаю вцепившись в тонкую колону. Туфли надо выкинуть, подметка у них ужасно тонкая и совершенно без протектора. Рисую на лице улыбку, в которую тут же получаю ком влажного снега. Он набивается в рот, и я слепну от какой — то удали и глупой детской злости.

— Мама, беги, — радостно верещит Вовка, пока я зачерпываю пригоршню снега. — Я задержу кукупанта. И защитю тебя от всех — от всех. — Оккупанта, — рычу я, бросаясь за восторженным сыном. Он так вырос, оказывается. — Сколько раз тебе говорить, маленький ты поросенок, что воспитанные люди…

— Говорят правильно, — заканчивает мою фразу наследник. — А я видел, как вы с мамой целовались.

— Ах ты…

Туфли скользят по снегу, пальто расстегнулось, а я, задыхаясь, несусь по утопающему в искрящемся сахаре двору, чувствуя себя маленьким мальчиком. И понимаю, что не отпущу ту, которая меня оживила.

— Глеб, — ее окрик заставляет притормозить. Проклятая подметка подводит в этот раз, и я валюсь прямо в снег, на спину, раскинув руки.

— Вовка, а ты умеешь делать снежного ангела? — хохочет Лиса, падая рядом со мной. — Давай к нам. Да ложись, не бойся. А теперь все вместе.

Мы лежим голова к голове и сумасшедше машем руками и ногами. В кармане звонит телефон, но я не обращаю внимания. Сегодня Олеська останется без фруктиков.

— Прости меня. И не уходи. Я больше не буду, — шепчу я, в крупную вязку шапки. — Ты мне должна еще один день.

— Я ведь пожалею? — улыбается эта невозможная курица.

— Мама никогда не уйдет. Правда, ма? Не уйдешь ведь? Потому что любишь меня и папу, — в голосе Вовика столько надежды, что можно черпать пригоршнями, как снег и лепить из нее звезды. — И мы тебя любим. Так сильно, что прям вот… Вот как целый мир. Па, ну скажи. Ну почему вы молчите оба? Это ведь так просто признаться?