Время дикой орхидеи - Николь Фосселер

Рахарио сделал шаг к нему, и сладковатый запах, который не спутаешь ни с чем другим, шибанул ему в нос. Лоб его наморщился, но тут же снова разгладился.

Опиум. Без лицензии. Противозаконно и каралось большими тюремными сроками.

– Кто тебе заплатил за это?

Парень сжал губы и попытался в железной хватке Малима изобразить головой жест отрицания.

– Малим.

Сверкнуло лезвие и прижалось к шее парня, который захныкал.

– Кто тебе заплатил за это? – повторил Рахарио.

– Ты плохо слышишь? – дожимал его Малим. – Отвечай туану!

Парень полузадушенно вскрикнул. Под лезвием клинка появилась темная линия, с которой потекли крупные капли.

– Би… Бигелоу, – поспешно выдавил тот.

– Туан Бигелоу дал тебе это задание?

– Д-да, туан.

– А кто должен был подать сигнал служителям закона? Тоже ты?

– Да, туан.

Волна гнева накрыла Рахарио с головой. Гнев на эту крысу Бигелоу и гнев на себя самого, что он до такой степени недооценил его.

Свет, который зажегся в окне на верхнем этаже, округлый силуэт, который показался в окне, отдаленный, тихий плач маленького ребенка были как холодная струя, которая мигом остудила и прояснила ему голову.

– Дай ему встать.

Малим слез со спины парня и рванул его за волосы, ставя на ноги.

– Ты ведь получишь от туана Бигелоу еще одну порцию денег, как только выполнишь задание, верно?

– Да, туан.

Рахарио подступил вплотную к нему и, сдвинув брови, смотрел в глаза.

– У тебя есть две возможности. Либо я дам тебе сейчас убежать, чтоб ты мне больше никогда не попадался на глаза, тогда ты обойдешься разбитым носом и одной царапиной. Или один из моих людей будет следовать за тобой тенью, пока ты не заберешь у Бигелоу вознаграждение. Он же позаботится, чтобы ты передал Бигелоу на словах: если он еще раз поставит мне подножку или захочет угрожать мне, я приду забрать его хорошенькую дочурку с красивыми голубыми глазами. И после этого кто-нибудь позаботится, чтобы ты на следующий день плыл по реке со вспоротым животом. Выбирай.

– Дай мне убежать, туан, – взмолился парень. – Пожалуйста!

– Есть у кого-то из вас при себе деньги? Я завтра верну.

Деньги оказались у Ахада, и он по кивку Рахарио с видимым омерзением сунул несколько долларов за ремень парню.

– Это чтобы ты не забывал, как я был к тебе великодушен.

– Спасибо, туан. – Он готов был расплакаться. – Большое спасибо!

– Отпустите его.

– Точно, туан? – В голосе Малима звучало разочарование, но он отпустил парня и добавил ему пинка, прежде чем тот заковылял по саду в ночь.

– Возьми лодку и утопи ящик в море, – повернулся Рахарио к Ахаду.

Он протянул стражникам по очереди руку для крепкого удара по ладони.

– Вы сделали мне доброе дело. За это получите награду.

Рахарио закрыл за собой дверь, вернул оружие на место и упал на кровать.

Он искал решение, и решение он получил; Бигелоу сделал это за него, еще из далекой Индии. К его отвращению примешалось что-то вроде уважения к этому оранг-путих, который оказался не настолько глуп, как он всегда думал.

И жалость к Нилам. К Георгине.

Которая в конечном счете была дитя Нусантары, приговоренная к тому, чтобы жить во лжи. Однако теперь он уже ничего не мог для нее сделать, у него была жена и пятеро детей, которые нуждались в нем куда больше. Которые остались бы одни, беззащитные, если бы он надолго сел в тюрьму, и потеряли бы из-за этого еще и все нажитое и дом в том числе.

Он узнал предупреждение, уже имея его перед глазами.

Глубоко вздохнув, он обеими руками потер лицо и прошелся по волосам; его испугала дрожь в пальцах. Он почувствовал себя усталым и старым; слишком старым, чтобы замышлять месть.

Когда-то с этим надо кончать.

В дверь его кабинета мягко постучали.

– Извини, пожалуйста, – прошептала Лилавати, ее голос был тоненьким и высоким от страха. – Я только хотела взглянуть на тебя и спросить, все ли в порядке.

– Это был вор. Малим и Ахад обо всем позаботились. – Он повернулся к ней: – Как там дети?

– Испугались, конечно. Особенно Кишор. – Она улыбнулась: – Эмбун пытается его успокоить.

Рахарио оглядел ее; она стояла в дверях, одной рукой придерживая розовый халат на пышной груди, толстая коса перекинута через плечо вперед. Кажется, ни годы, ни многодетность не смогли ничего с нею сделать, она все еще была хороша, его добросердечная, терпеливая, сильная жена.

Он протянул к ней руку:

– Иди ко мне.

Удивление скользнуло по ее лицу, когда она шла к нему гибкой походкой с покачиванием бедер на бесшумных, осторожно ступающих ногах. Он усадил ее рядом с собой на край кровати, обнял, вдохнул ее знакомый аромат розового масла и сандалового дерева – как тяжелая, пропитанная дождем земля.

– Вы всегда будете здесь в безопасности, ты и дети, – прошептал он. – Я не допущу, чтобы с вами что-то случилось.

Закрыв глаза, Лилавати прильнула к мужу.

Сердце у нее колотилось – от пережитого страха и ужаса, который только что обрушился на ее такой защищенный, тихий дом. Но и от счастья тоже.

От него пахло другой женщиной. По всей вероятности, он никогда не будет ей верен. И все же у нее было твердое чувство, что он наконец-то целиком и полностью принадлежит ей.

* * *

На смятых, заплесневелых простынях выделялся одинокий цветок орхидеи.

Он был сине-фиолетовый, цвета свежего кровоподтека. И точно так же больно было на него смотреть. Рана, глубоко в ее душе.

С щемящей, печальной улыбкой Георгина взяла цветок и вышла на трухлявую веранду.

Ее задевали ветки с красными цветами, когда она взбиралась на скалу перед стеной, чтобы ветер освежил ей лицо.

Долго сидела там, предаваясь печали.

Печали по отцу, этому гордому, богобоязненному и работящему шотландцу, который так дорого ценил приличия и искренность. И который все же обладал страстным сердцем. Оно билось не только для Жозефины, темпераментной французской львицы. Но и тайно для малайской девушки. До смертного часа его терзала вина, что обеих женщин он погубил своей похотью.

Вина, о которой Георгина постоянно напоминала ему и за которую он ее наказал, когда она ждала ребенка тайной любви.

Она понимала, почему он так поступил. Почему полуправду, да что там, ложь он открыл ей лишь на смертном одре; ведь она делала то же самое со своими детьми. Чтобы их защитить. Чтобы держать для них открытыми все пути в мир, который белый цвет ставил выше всех других цветов.