Все может быть - Джейн Грин

— Эд, нам нужно поговорить.

Он ничего не произносит. Застыл на месте и смотрит на меня.

Я вздыхаю и молчу еще несколько секунд, ковыряя салат на тарелке, а потом кладу нож и вилку. Затем снова беру их, вздыхаю и опять кладу.

— Эд, — тихо произношу я, — у нас ничего не получится.

Он смотрит на меня — молча.

— Ничего не получится. Я несчастна. Мне кажется, я совсем не то, что ты ищешь.

Он не возражает ни слова. Я ожидала ссоры. Ожидала, что он начнет объяснять мне: в жизни ничего не дается легко, особенно в том, что касается отношений, нужно стараться, он готов сделать все что угодно, чтобы спасти наши отношения. А я буду повышать голос и пытаться возразить, что нет смысла спасать их, потому что уже все решено. Но молчания я не ожидала.

— Я думаю, что ты — замечательный человек, — говорю я и собираюсь взять его за руку, чтобы это звучало поубедительнее.

Но он отодвигает руку, и это шокирует меня. Я откидываюсь на стуле и пробую снова:

— Ты — потрясающий человек. Ты умеешь любить, дарить любовь, у тебя много замечательных качеств, но я — не та женщина, которая тебе нужна.

По крайней мере я не говорю, что не готова к серьезным отношениям. Мне самой мужчины всегда так говорили: значит, это самое подходящее при данных обстоятельствах. Но мне все равно. Какая разница, что ты говоришь, смысл один: я не люблю тебя и не хочу быть с тобой.

— Ты обязательно встретишь женщину, которая идеально тебе подходит, — честно говорю я, хотя чувствую, что мои слова звучат слишком снисходительно, — жаль, но я не такая. Я бы хотела стать той женщиной, которой ты желаешь меня видеть, но это не я. Я не могу.

Он не сводит с меня глаз.

Подходит официант и спрашивает:

— Все в порядке?

Эд игнорирует его и продолжает смотреть на меня. Я вымучиваю улыбку и говорю официанту, что все хорошо, просто мы не голодны. Он поднимает бровь и забирает тарелки.

Это самый неловкий, напряженный, отчаянно грустный вечер в моей жизни. Мы с Эдом сидим в гробовой тишине, и он все время смотрит на меня, а я смотрю по сторонам.

Когда приносят счет, мы молча расплачиваемся, встаем, выходим из ресторана и направляемся к машине.

— Хмм, думаю, мне лучше забрать свои вещи.

Я могла бы подождать и забрать их потом, но хочется, чтобы все поскорее кончилось. Нужно наконец разобраться со всем этим, разорвать все ниточки, которые связывают меня с Эдом.

Мы едем к нему домой. Он ждет внизу, пока я собираю в сумку ночную рубашку, зубную щетку, всякие мелочи, которые у него оставляла. Спускаюсь вниз. Эд сидит на кухне, уставившись в пустое пространство.

Он смотрит на меня, встает и выходит на улицу, к машине. И на этот раз даже не пытается поставить музыку, чтобы заполнить тишину, которая становится все более угнетающей с каждой минутой. Наконец мы подъезжаем к моему дому. Я с грустью смотрю на него и протягиваю ключи от его дома.

— Вот, возьми, — говорю я.

Он кивает.

— Можно тебе как-нибудь позвонить? — спрашиваю я — не потому, что мне на самом деле хочется ему звонить, а потому, что не могу просто так выйти из машины и сказать «прощай».

Я никогда раньше не была в такой ситуации и не имею ни малейшего понятия, как расстаться с ним по-хорошему, как вообще надо расставаться. Эд пожимает плечами, а потом, очевидно подумав о моем предложении, отрицательно качает головой. Мы еще какое-то время сидим и оба чувствуем себя отвратительно, а потом я поворачиваюсь к нему, целую его в щеку и выхожу из машины.

Он по-прежнему не произносит ни слова.

Позже тем вечером я лежу в кровати и плачу. Я и не подозревала, что это так ужасно — причинить боль человеку, который любит тебя. И вдруг понимаю, что за весь вечер Эд не проронил ни слова по одной простой причине: он пытался сдержать слезы.