Принцесса Ватикана. Роман о Лукреции Борджиа - К. У. Гортнер

Почти три недели я провела вдвоем с ребенком. Три бесконечные благословенные недели, когда я каждое утро просыпалась и видела, как мой мальчик смотрит на меня из своей импровизированной люльки рядом с моей кроватью. Зимний свет просачивался сквозь зарешеченные окна, приобретал розовый оттенок на его безукоризненной коже, его ручках, то сжимающихся в кулачки, то разжимающихся, словно он пытался показать мне что-то, а потом его аппетит давал о себе знать ревом, который для моих ушей звучал настоящей музыкой. Я брала его к себе на кровать, куда наложила шерстяных одеял и меха, расшнуровывала сорочку; он впивался в мою грудь и сосал с целеустремленной страстью, которая не оставляла сомнений в том, что он настоящий Борджиа.

Я не стремилась подобрать ему имя. Думала, что не смогу его любить. Даже боялась, что возненавижу этот плод насилия, потрясшего основы моего бытия. В ожидании родов бессчетное число раз я говорила Пантализее, что буду счастлива избавиться от этого бремени. Убеждала себя, что охотно расстанусь с ним, если он раньше не умрет, как умирают многие новорожденные. Я хотела вернуться к себе в палаццо, к своим шелкам и бриллиантам. Жаждала забыть все и снова стать Лукрецией Борджиа, любимой дочерью папы римского.

Но вот теперь я лежала в помятой кровати, слегка отсыревшей из-за беспрестанных дождей, и кормила своего ребенка грудью. Он казался мне горячее, чем печь. Я ласкала пух его темно-медных волос и думала, что могла бы остаться здесь навсегда. Не в силах была представить себя где-то в таком месте, где нет его. Когда Пантализея, выполнив мои поручения, возвращалась из города, я изводила ее рассказами о том, как он гулькает или пукает («Все дети это делают», – говорила она); о том, какие у него голубые, как у меня, глазки («Цвет может и измениться»); о том, что он вроде бы уже пытается говорить («В его-то возрасте?»). Но и она носилась с ним, помогала менять пеленки, стирала испачканные в конской поилке во дворе – настоятельница нам разрешила, несмотря на возражения сестры Леокадии. Пантализея спала на тюфяке на полу и вскакивала, как только из его колыбельки раздавалось хныканье.

Это было словно сон благодатный, но он мог прерваться в любую минуту. Погрузившись в счастливое изнеможение, я забывала о словах настоятельницы: крики моего ребенка будут раздражать монахинь. Одно его присутствие будет напоминать им, что рядом с ними обитает новая жизнь, зачатая в грехе.

В феврале пришло напоминание. Покормив ребенка, я сидела в клуатре, закутанная в шали, а он спал. Я начала клевать носом, но тут меня разбудили чьи-то шаги. Повернув голову, я увидела настоятельницу. Она посмотрела на меня строгим взглядом из-под вимпла и протянула сложенное письмо:

– От его святейшества.

Я не могла пошевелиться, потому что боялась разбудить ребенка. Она неловко нагнулась и положила бумагу возле меня.

– Я уже отправила ответ, – сказала она и повернулась, чтобы уйти.

– Какой ответ? – вполголоса спросила я, хотя и знала какой.

Знала и боялась его, потому что он означал: моя передышка подходит к концу.

– Он хочет нанести нам визит. Просил обеспечить абсолютную конфиденциальность его посещения. Но после его отъезда я буду ждать твоего решения. Если ты пожелаешь остаться, то должна будешь принять обет и отказаться от сына. Если нет – тебе придется покинуть монастырь.

Она кивнула и удалилась по клуатру с тем же притворным безразличием, с которым доставила свое послание.

Прижимая к себе сына, я уставилась в голый зимний сад.

Я должна защитить своего ребенка. Любой ценой.

Я нарядилась в то же платье, что надевала для курии, хотя теперь оно висело на мне мешком. Драгоценностей я не надела, если не считать золотого крестика на шее. В последнюю минуту перед свиданием я упаковала несколько вещиц, которые успела прихватить с собой, убегая из своего палаццо: скромный жемчужный браслет, гребень, украшенный рубинами, и сапфировую подвеску.