Я - ведьма! - Лада Лузина

«Я схожу с ума…» — с надеждой подумал Артем.

В правой руке девица держала незажженную сигарету, и шкафообразная тень без лица вымуштрованно протянула ей зажигалку. Она прикурила и быстро, с наслаждением затянулась.

Несколько секунд Тёма напряженно наблюдал, как коричневая трубочка сигареты превращается у него на глазах в столбик пепла. Один глубокий вдох, и нечто становится ничем. И стоит только щелкнуть пальцем — пепел рассыпется прахом…

Черные очки словили его бегающий взгляд. Глубоко, насмешливо посмотрели ему в глаза. И Артем понял, что это не сон, не кошмар, не какое-то ужасное, невозможное недоразумение.

Он узнал ее. И впервые за все это время ему стало по-настоящему страшно….

— Привет! — сказала она. — Прекрасно выглядишь. Заматерел, потолстел, и кляп тебе к лицу. Не говоря уже о веревке.

…потому что его вопиющий об ошибке вопрос «За что?!» получил вполне конкретный — неоспоримый — ответ.

Гостья подошла к разложенному дивану, собрала в охапку любовно застеленную Аленой постель и швырнула ее в угол.

— Не переживай. Больше она тебе не понадобится. Когда ты слезешь со своего пьедестала, тебя обрядят в новое и чистое.

Одним сильным, жестким рывком девица собрала диван — так, схватив за шиворот, ставят на ноги разнюнившегося в луже алкоголика, — села и, откинувшись на спинку, поставила ногу в остроносом ботинке на велюровый подлокотник.

— Ну что, поговорим? — механические губы недобро улыбнулись ему. — Я, знаешь ли, люблю долгие душевные беседы со старыми друзьями. И времени на них мне не жалко. Тем более что во время душевных бесед время летит незаметно… Правда, — скривилась она, — в силу некоторых технических причин беседа получится несколько односторонней. Но не беда. Я и так знаю все, что ты можешь мне сказать. Ты очень рад меня видеть, не так ли? Но хотел бы вежливо поинтересоваться: какого черта я радую тебя своим визитом? Отвечаю: исключительно из гуманных соображений. Я пришла, чтобы помочь тебе покончить жизнь самоубийством, раскаявшись в своем предательстве. Это, знаешь ли, старая добрая традиция всех предателей — вешаться, как Иуда Искариот. Правда, говорят, повесившись, он совершил еще больший грех… Но я и тут пойду тебе навстречу. Поскольку самоубийство будет только официальной версией, а сам ты останешься абсолютно чист перед Богом. Ведь тебе, по несознательности, вешаться совершенно не хочется. А вот придется…

Гостья вскочила с дивана, подошла к нему и поставила ногу в черном ботинке на край табуретки. Ее лицо — злое, узкое, как нож, — было совсем близко.

— Хочешь спросить, неужели я такая дура, чтобы убивать тебя при свидетелях? Увы… Твою свидетельницу найдут тут в состоянии глубокого наркоманского одурения. И десять человек подтвердят: в тот час, когда она лицезрела меня здесь, я находилась совершенно в ином месте. Как? Больше вопросов нет?

«Странно, — неприязненно отметил он, поражаясь, что его мозг способен думать сейчас о столь несущественном. — Она нисколько не изменилась. Ни на складку, ни на морщинку… Ведь прошло столько лет… Выглядит моложе Алены…»

В ее чересчур молодом лице было нечто противоприродное, мистическое, будто она была не она, а призрак его неизменной, неподвластной годам вины.

— А ты надеялся, что больше никогда меня не увидишь? — прошипела девица. Злобные слова извивались на ее будто сломанных губах, подобно змеям на голове Медузы Горгоны. — Я знаю, что ты хочешь возразить мне. Можно говорить о предательстве друга, нарушении присяги, предательстве родины. Но в таких низменных, кухонно-бытовых играх, как отношения мужчины и женщины, столь громкое слово неуместно. И знаешь, что я тебе отвечу?

Она отошла на шаг и, глядя ему прямо в глаза, выбила табуретку из-под его ног.

* * *

…и он увидел золотой шатер света, сотканный из сверкающих стежков снежинок.

Они стояли под уличным фонарем, подняв лица к небу, и снежинки гладили их щеки нежными, пушистыми прикосновениями…

На ней была короткая шубка с мокрыми каракулевыми завитками, короткая юбка и ажурные чулки, но она засунула руки ему за воротник, и там, за воротником, стоял такой жар, что этого тепла хватало, чтобы согреть их обоих. Он прижимал ее к себе, и от их соприкосновения чуть ниже живота внутри у него полыхала доменная печь, гудящая и распаленная докрасна.

Снежинки щекотали их лица и таяли на губах. Они целовались так долго, что снег успел посеребрить их волосы и ресницы, насыпать на плечи белый воротник…

Они поняли, что замерзли, лишь когда пришли домой. Но это было после, нескоро. Тысячу тысяч лет они целовались под снегом в золотом шатре волшебного уличного фонаря.

18 декабря XXI века

Несколько бесконечных минут он провел в счастливом беспамятстве обморока, которым героически предвосхитил свою смерть.

Но казнь отменили. Равнодушные руки безликих подхватили Артема прежде, чем петля намертво врезалась в его шею. И, задохнувшись от нашатырного спирта, он очнулся и почувствовал у себя под ногами спасительную твердь табуретки.

С тех пор прошло не меньше четырех часов. Часы на стене слева, растопырив фосфоресцирующие стрелки, показывали половину пятого. За окном уже сгустилась ночь — тягостный промежуток абсолютной темноты, когда смутное зимнее солнце сгорело без следа и еще не зажглись фонари.

В комнате было темно — на почетном месте Алениной люстры красовался ее любимый. Его спеленутые ноги затекли, а губы слиплись и занемели под скотчем. Он не ощущал ничего, кроме мучительности собственного существования. С момента его воскрешения никто из присутствующих не вымолвил больше ни слова. Казалось, пятеро его гостей превратились в расплывчатые сгустки тьмы. Он слышал лишь ровное дыхание мужчин за своей спиной и видел перед собой горький огонек ее сигареты и желтые, светящиеся в темноте, глаза.

«А может, это не она? — заподозрил Артемий. — Ведь у той, моей, — я точно помню это! — глаза были голубые. А желтых вообще не бывает… ТАК не бывает!» И это была первая четкая мысль, которая пришла ему в голову после смерти.

Вслед за ней пришла вторая:

«Я не хочу умирать!»

Конец XX века

Голубоглазая девушка вошла в павильон № 6, где снималась программа «Безумный мир». И едва она успела сделать два шага от двери, Артемий решил: «Моя!» — и подумал, что не уступит этот куш никому.